Страница 3 из 4 ПерваяПервая 1234 ПоследняяПоследняя
Показано с 21 по 30 из 33

Тема: Рассказы о разном

  1. #21
    Супер-модератор Аватар для serg.2
    Регистрация
    19.02.2008
    Адрес
    МО Одинцово
    Сообщений
    3,439
    Вес репутации
    18

    По умолчанию

    Хелен.

    Прекрасный весенний день. Возможно даже слишком теплый для апреля. А может зима была слишком долгой и я попросту отвык от тепла? Не знаю, да и не важно. Я иду неспеша по улицам Старого центра. Люблю эти старые постройки, дома в венецианском стиле. Немного неудобно ступать по булыжной мостовой, но с другой стороны, было бы просто варварством положить здесь асфальт. Присаживаюсь за столик небольшой кафешки, которые здесь на каждом шагу, и просто сижу, рассматривая прохожих. Большая часть - туристы, глазеющие по сторонам и старающиеся сфотографировать все, что встречается на их пути. Японцы, те даже витрины магазинов через объективы рассматривают.
    Изредка встречаются местные, их лица сосредоточены, они спешат по каким-то своим делам.
    Неожиданно мое внимание привлекает сухой кленовый лист.
    "Привет, дружище? А ты откуда здесь взялся?"
    Каким-то чудом он пережил зиму и теперь, вырвавшись из своего укрытия, подгоняемый легким весенним ветром, он спешит увидеть апрель.

    -- Добрый день. Что пить будете? - голос официантки заставляет меня отвлечься.
    -- Кофе и минералку пожалуйста.
    -- Сию секунду, - улыбается она в ответ и идет готовить кофе.

    Вряд ли она работает здесь официанткой, скорее это ее кафе. Здесь часто владелец кафе работает сам в первую смену.
    Вообще, удивительной красоты женщина. И дело не только в том, что она красива и идеально сложена. Может походка? Или взгляд?
    Через минуту она появляется с подносом в руках. Сколько ей лет? Около сорока. Хотя она относится к тому редкому типу женщин, глядя на которых, не задумываешься о их возрасте. Они прекрасны всегда. Уверен, что она не замужем. Как и в том, что в ней есть что-то, чего мне никогда не понять. Может именно это и делает ее такой красивой. Загадка, которую не можешь не пытаться разгадать, хотя и понимаешь, что она останется вечной.

    -- Пожалуйста, Ваш заказ.
    -- Простите, как Вас зовут?
    -- Что? - переспрашивает она.
    -- Я спросил как Вас зовут, - повторяю я, - не вижу у Вас таблички с именем и если захочу заказать что-нибудь еще, то даже не буду знать, как к Вам обратится. Я не говорю уже о ситуации, если вдруг я все же наберусь смелости и предложу выйти за меня замуж.

    Мгновение она недоуменно смотрит на меня, затем смеется, как человек, который хочет показать, что он оценил шутку.

    Я пью кофе, погрузившись в свои мысли. Все-таки прекрасная весна в этом году. Группа туристов, человек двенадцать, вдруг нарушают спокойствие. Они галдят на незнакомом языке, сдвигают столики, устраиваясь по соседству. Я допиваю кофе, делаю глоток минералки и иду внутрь кафе.

    -- Посчитайте пожалуйста.
    -- Четыре евро двадцать центов.

    Кладу деньги на барную стойку:

    -- Всего доброго.

    -- Хелен, - вдруг произносит она.
    -- Что?
    -- Вы спрашивали мое имя. Меня зовут Хелен.

    * * *

    "Х Е Л Е Н" - вывожу пальцем у нее на спине и потом еще раз, латынью: "Helen".

    -- Так приятно, - она лежит на постели, стараясь не шевлиться. Словно может неосторожным движением отвлечь меня и я перестану писать, едва касаясь кончиками пальцев ее спины.

    Уже почти год как мы пoженились. Трудно себе представить, что мы когда-то жили порознь. Хелен знает, что я женат уже четвертый раз. Сама спросила, а когда я ответил, тут же сказала, что это была единственная вещь, которую она хотела слышать о моих прошлых браках. Я не против. О ее прошлом я вообще не спрашиваю. Женщине прошлое ни к чему, особенно. если она так прекрасна.
    Я часто сижу у нее в кафе, когда она работает. Правда не на улице. Я устраиваюсь с ноутбуком внутри и пишу новые рассказы. Часто попросту делаю вид, что пишу, а сам незаметно наблюдаю за тем, как она работает. Удивительно, но меня до сих пор завораживает каждое ее движение. Я сотни раз уже видел, как непослушный локон падает ей на глаза, Хелен небрежно отбрасывает его назад, и всегда с нетерпением жду этого жеста.
    Еще, я люблю смотреть на нее, когда она спит. Или, когда она, забыв, что я тоже в комнате, задумывается о чем-то. Ее глаза становятся грустными. Не знаю о чем она думает в эти минуты. Если и вспоминает что-то из прошлого, то я уже сказал, что прошлое нам ни к чему. Пусть настоящее длится вечно.

    * * *

    -- Хелен, - я целый день был на презентации и вернулся только поздно вечером, - Хелен, - еще раз безрезультатно зову ее.

    В квартире горит свет, но она почему-то не встречает меня как обычно. Прохожу по комнатам - ее нет нигде. Странно. Дверь в ванную приоткрыта.
    Наверное это состояние шока. А может всему виной мое прирожденное спокойствие, которое многих выводит из себя.
    В ванной слишком много крови, чтобы метаться и куда-то спешить. Медленно подхожу, наклоняюсь и отбрасываю прядь со лба Хелен.
    Всегда думал, что лицо человека, вскрывшего себе вены, должно быть искажено предсмертной судорогой. А она лежит, будто уснула. Такая же красивая как и всегда.
    Хочется просто тихо, чтобы не разбудить, спустить, успевшую остыть, потемневшую от крови, воду в ванной и наполнить ее чистой и теплой. И сидеть рядом, пусть всю ночь напролет, любоваться ее чертами и делать вид, что не замечаю боковым зрением надписи на зеркале: "Спасибо за год счастья".

    * * *

    -- Доброе утро, - говорю своему отражению в зеркале. Просто больше некому.
    На сегодня назначены похороны Хелен, моей уже четвертой по счету жены. Четвертой. Не многовато ли для моих сорока пяти? Риторический вопрос.
    Четыре брака и ни одного развода. Всегда какой-нибудь несчастный случай или нелепая случайность.
    Рассматриваю свое отражение в зеркале. Вид у меня, мягко говоря, не очень. Синяки под глазами, не брился три дня уже. Надо обязательно побриться. Хелен терпеть не могла, если мужчина не выбрит.
    Провожу рукой по густой щетине.
    Странно. На голове у меня ни одного седого волоса, а борода уже наполовину седая. По крайней мере - на подбородке. А на щеках и над верхней губой все еще такая же как и раньше.
    Темно-синяя.

    © IKTORN
    РЕАЛЬНОСТЬ - ЭТО ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ, ПОРОЖДЁННАЯ НЕДОСТАТКОМ АЛКОГОЛЯ В КРОВИ.

    Не говорите мне что делать, и я не скажу вам куда идти.

  2. #22
    Супер-модератор Аватар для serg.2
    Регистрация
    19.02.2008
    Адрес
    МО Одинцово
    Сообщений
    3,439
    Вес репутации
    18

    По умолчанию

    Человек с фотографиями

    Так и осталось неизвестным, откуда он появился. Камеры наблюдения офисного здания по четной стороне переулка зафиксировали только момент, когда он вышел из-за дома на перекрестке. Довольно-таки крупный мужчина, с солидным брюшком. Охранники в офисном здании уточнили: скорее всего, еврей. Еще они отметили, что на мужчине было очень много золота: очки в золоченой оправе, толстый браслет часов, ручка в нагрудном кармане дорогого пиджака… это если не считать золотых зубов. Трудно представить, что такой человек приехал автобусом, скорее – на такси либо на собственной машине. В последнем случае он должен был запарковаться на платной стоянке, метрах в пятидесяти от перекрестка. Но дежурный по стоянке, как выяснилось позже, не видел никого похожего. Оставалось или такси, или частный водитель.

    Причины, по которым охранники беспрепятственно пропустили мужчину внутрь здания, также ничем не объясняются. Когда мужчина уверенно вошел в холл и, склонившись к окошку караульного помещения, осведомился, как попасть в туристическое агентство, опытные чоповцы повели себя не просто мимо инструкций, но и вообще вопреки здравому смыслу. Им полагалось узнать фамилию посетителя, найти ее в списке заявленных сотрудниками турфирмы, взять паспорт или другое удостоверение личности, после чего выписать пропуск. Но вместо этого старший охраны только спросил:
    - Вам назначено?

    Мужчина вынул из внутреннего кармана блокнот в коричневом кожаном переплете и, не спеша, пролистал его.
    - Э-э-э… Да. Встреча ровно в одиннадцать тридцать.
    (Установленная под потолком внутренняя видеокамера четко поймала страницы блокнота, с записями на которых сверился мужчина. На них можно было рассмотреть странные символы, напоминающие арабскую вязь).
    Продолжая игнорировать служебные инструкции, охранник чуть высунулся в окно и махнул рукой в сторону лестницы.
    - Третий этаж, номер тридцать четыре. Кажется, вас уже ждут.
    - Спасибо, - ответил мужчина и, всё также неторопливо, двинулся к лестнице. Вскоре его шаги затихли наверху, и лишь густой запах одеколона, смешанный с ароматом табака, напоминал о том, что с этой минуты в здании находится посторонний. Посторонний, которого, возможно, и вовсе не следовало впускать.


    У женщины были красные, воспаленные от бессонницы глаза. Обтрепанное выцветшее пальто, слишком легкое для поздней осени, да еще и насквозь мокрое. Клеенчатая сумка в руке – почти такая же старая, как ее хозяйка. Из сумки на асфальт капала белая жидкость.
    Блестящая иномарка, толкнувшая неосторожную женщину бампером, проехалась по сумке колесами, раздавив всё, что было внутри. Лопнул пакет с молоком, два маленьких пакетика фруктового сока – всмятку, печенье превратилось в порошок. Заглянув в сумку, женщина вспомнила, как тщательно отсчитывала мелочь в булочной, чтобы расплатиться за пачку «Юбилейного», и беззвучно заплакала.
    Неловко пытаясь подняться из лужи, женщина услышала, как мужчина, стоявший неподалеку с сигаретой в руке, крикнул: «Нечего под колёса лезть, ослепла, дура старая?!». Блестящая иномарка остановилась, из нее вышла стройная девушка – совсем молоденькая. Она оглянулась на барахтающуюся в грязи старуху, но ничего не сказала – только окинула ее презрительным взглядом. Старуха подобрала клеенчатую сумку и отошла в сторону.
    Себя ей было не жалко. Она привыкла, что люди не замечают ее – в крайнем случае, она становилась ненужной и малоприятной помехой для нынешних хозяев жизни. Вот как сейчас… Только передачка мужу в больницу погибла безвозвратно, а купить новые продукты не на что: кошелек пуст. Да и не так уж важно. Скорее всего, мужу не понадобится – после операции он еще не очнулся, и вряд ли (по телефону ей так и сказали открытым текстом – ВРЯД ЛИ) придёт в себя. И всё же она с любовью собрала для него всё, что могла себе позволить на остатки пенсии. Надеялась, что судьба отпустит его еще ненадолго побыть с ней. Съездить в последний раз в деревню, как они собирались.
    Что же. Прожили они вместе долго, как могли - достойно, и не их вина, что доживать пришлось в нищете. Им нет места среди блестящих иномарок и их владельцев… как эта длинноногая девчонка, которая вряд ли и вспомнит о том, что переехала чью-то сумку.
    Старуха вытерла рукавом слёзы, испачкав грязью лицо, и продолжила свой путь к больнице, где ее муж еще не вышел из комы.
    А может, уже и умер.


    Старуха была не совсем права: девушка из иномарки вовсе о ней не забыла. Наоборот, она много думала о недавнем эпизоде, и это были приятные мысли. Вполне позитивные.
    Вот так и надо. Нечего стесняться с теми, кто пытается перейти ей дорогу – будь то старушенция в дешевом пальто, или конкуренты из другого агентства, или даже собственная начальница. Оттолкнуть и раздавить, и никакого сочувствия. Ее саму никто и никогда не жалел, и уютное местечко под солнцем досталось ей по заслугам и по способностям. Она много для этого работала. Не спала ночами, моталась по съемным квартирам, засиживалась за компьютером до боли в глазах. Ее выгоняли с «испытательных сроков», не заплатив обещанных денег. Она стискивала зубы и держала удары, повторяя про себя: «Я – лучше всех».
    Пусть пока еще она не лучше всех, но прогресс очевиден. Ей двадцать семь, она заместитель генерального директора успешной туристической фирмы, сама устанавливает себе график работы и размер премиальных. А при случае хладнокровно, с отсутствующей улыбкой, вышибает на улицу «не прошедших испытательный срок». Это ее маленькая месть чужому настоящему за собственное прошлое.
    Вот только с графиком работы всё не так солнечно, как хотелось бы. Теперь, когда заработок зависит исключительно от нее самой, приходится выходить на рабочее место иногда и в субботу с воскресеньем. Так и сегодня: сиди на привязи и жди клиента, потому что он богатый, занятой, и не может, как нормальные люди, явиться в будний день. Зато ему нужно всё по высшему классу, и еще придется поднапрячься, чтобы соответствующим образом его ублажить.
    Таня посмотрела на часы: четверть двенадцатого. Чертов «олигарх» даже не потрудился назвать точное время своего визита: «от… и до…» - будьте любезны никуда не отлучаться и убивать время, перекидываясь репликами по ICQ.
    В аське висела только Лола – похоже, она вообще никогда не спит; общаться с ней – скука смертная, но, увы, необходимая. Недавно в ночном клубе за бокалом коктейля Лолин гражданский муж пообещал Тане подогнать руководство большого холдинга – ребята хотят провести семинар с деловыми партнерами за границей. Место пока не определено, но ориентироваться надо на Южную Америку. Таня не очень поняла, каким образом сожитель Лолы связан с этим семинаром, но он добавил еще: если все останутся довольны, он готов инвестировать неплохие деньги, по Таниному желанию – либо непосредственно фирме, либо ей лично. Второй вариант Таню вполне устраивал – она давно мечтала отколоться от директрисы, по совместительству – хозяйки агентства – Нели Максимовой. Бизнес и Нелька – понятия кардинально несовместимые; когда три года назад она взяла Таню на работу, у фирмы попросту не было никакого будущего, и сегодняшнее процветание – исключительно результат Таниных усилий. Но с такой «начальницей» еще неизв
    естно, как всё пойдет дальше.
    При мысли о Лолином сожителе в голове всплыло что-то мрачное, неприятно-тревожное, но Таня так и не поймала это «что-то».
    Из последних сил борясь с желанием заснуть прямо за столом, она прочла очередной пассаж «от Лолы»: несусветная ерунда о вечеринке на даче у примадонны – каким образом туда попала Лола, осталось загадкой для изумленных потомков. Прикидывая варианты ответа, чтобы, с одной стороны, обозначить диалог, а с другой – чтобы Лола не сильно обиделась, Таня включила чайник и насыпала в чашку кофе и сухих сливок.
    Больше всего сейчас ей хотелось поболтать с Дэном, хотя бы даже и не по телефону, а в асе. Но Дэн появился там ненадолго с сенсационным сообщением: «У миня атхадняг и я дрыхну» и пропал.
    Таня с улыбкой вспомнила вчерашнюю поездку за город на пикник и возвращение обратно: Дэн на предельной скорости гнал свой «крузер» по шоссе, иногда вылетая на встречную, а Таня, держась за его плечо, то взвизгивала от ужаса, то смеялась: «А если нас кто-нибудь обгонит?». «Пристрелю урода!» - хмыкнул Дэн, показывая ей пистолет в кобуре под курткой. Откуда у Дэна этот аксессуар, Таня не знала и спрашивать не решалась. Как бы то ни было, рядом с Дэном она просто таяла… и, если уж открывать новое дело, то лучше, если он к ней присоединится хотя бы в качестве «крыши».
    Счастливый Дэн, может себе позволить нормально поспать в выходные.
    Вздохнув, Таня вернулась за компьютер, коснулась пальцами клавиатуры и широко зевнула. За минуту до этого полный мужчина в золотых очках вошел в офис турагентства, и, бесшумно пройдя по ковровой дорожке в коридоре, остановился у двери с табличкой: «Дирекция».

    (Охранники уверяли, что не заметили, как посетитель покинул здание. Но точно известно, что еще несколько часов он находился в этой части города. По крайней мере, значительно позднее его видели на проходной другого учреждения).

    - Добрый день! Воробьева Татьяна Игоревна?
    Таня быстро прикрыла ладонью рот и мельком глянула на стикер, приклеенный внизу монитора.
    - Здравствуйте, да, я. А вы – Сергей Андреевич?
    Мужчина поправил на носу очки.
    - Нет.
    - А кто? – Таня сначала спросила, и только потом удивилась.
    Мужчина придвинул себе кресло и уселся напротив.
    - Минутку, - нахмурилась Таня. – Как вы вообще сюда попали?
    - Вы, наверное, меня не помните, - произнес мужчина и улыбнулся. Блеснули золотые коронки, кабинет наполнил запах одеколона. – Но я вас фотографировал… Год назад, на Мальдивах. Не помните, конечно же… Я принес фотографии.
    Сердце подскочило к самым гландам. Тане почему-то стало очень страшно. Хотя ничего страшного в посетителе не было – не считая того, что он каким-то образом проник в офис без пропуска. Но само словечко «проник» намекало на возможные проблемы.
    - Год назад? – переспросила она. – Вы… меня с кем-то путаете. Год назад я отдыхала на Канарах. И вас там не видела.
    Вальяжно откинувшись на спинку кресла, посетитель извлек из (наверное, из кармана. Тане показалось, что прямо из воздуха) нетолстый серый конверт и положил его на стол.
    - Извините, мне это не нужно, - резко бросила Таня. – Уберите. Это – не моё. Еще раз повторяю – я не была на Мальдивах. Ни в прошлом году, ни в этом, вообще ни разу в жизни.
    Мужчина безразлично посмотрел в потолок. Его пальцы лениво барабанили по серому конверту.
    - Никогда не поздно побывать в прошлом году на Мальдивах, - сказал он.
    - Вы о чем? – еще секунда-другая, и голос сорвется на крик. Дыхание зачастило. – Вы что, оглохли? Повторяю, я…
    Пальцы толкнули конверт, и он плавно скользнул по столу. Таня вздрогнула.
    - Уберите это дерьмо! – заорала она. – Я вас не знаю, и вы меня не знаете!!! Я… я сейчас вызову охрану!...
    - О-о-о, а они в курсе, что я здесь, - ровным тоном ответил мужчина.
    В Таниных глазах заметалась нарастающая паника.
    - Немедленно валите отсюда… - вместо строгого приказа получилась жалобная просьба. – У вас не может быть моих фотографий.
    Молчание. Мужчина смотрел в потолок. Он словно забыл о том, где находится, и зачем пришел.
    - Откуда? С Канар? Из Штатов? – в уме Таня лихорадочно просчитывала версии. – Где… где вы меня фотографировали?!
    - Давайте на что-нибудь поспорим, - отозвался посетитель. – Хотя… не надо. Проспорите, сто процентов.
    «Этот козлина издевается, - подумала Таня. – Вот сука. Надо звонить Дэну, пусть подъедет и разберется». Мобильного на столе не оказалось – оглядевшись, Таня увидела, что он лежит возле чайника. Черте что, зачем она его туда таскала? Впрочем… если Дэн отсыпается после вчерашнего, трубку он не возьмет.
    - Смотрим? – услышала она.
    Таня без всякого желания взялась за клапан конверта.
    - Я… была под дурью? – спросила она. Это хоть что-то могло объяснить.
    - Вовсе нет, - мужчина брезгливо скривился. – Не моя специализация. Да вы любуйтесь, вопросы – потом.
    Танины пальцы мелко дрожали, когда она вытягивала из конверта пачку снимков. На матовой поверхности первого остались смазанные отпечатки холодного пота. «Не трогай, не бери, не смотри!!!» - надрывался внутренний голос.
    «Я посмотрю. Может быть, тогда он уйдет. По крайней мере, он объяснит, что ему надо».
    Снимки были пронумерованы, с проставленными датами: «01, 10 October, 2006». Сессия открывалась спинами людей, столпившихся полукругом на пляже – задний план запечатлел близкую каемку берега и бирюзовые невысокие волны. Пока ничего особенного, но от экспозиции веяло чем-то жутким.
    - Смотрите, - жестко сказал посетитель.
    Таня положила фото вниз. На следующем оказались одни затылки – очевидно, фотограф приблизился к толпе или снимал с увеличением. Береговая полоса впереди расплывалась, словно чем ближе, тем меньше значения имело всё остальное. Жуткое ощущение усилилось, и мозг, выходя на взлётные обороты, мгновенно подсказал вывод: дело не в этих людях. Дело в том, ЧТО находится внутри образованного ими полукруга.
    Третий кадр. Ноги. Песок – подушечка пальца уловила тепло – песок нагрелся от солнца. На песке – темные пятна. Как будто что-то разбрызгалось.
    Четвертая фотография упала между Таниными коленями.
    - О боже… - пролепетала девушка. – Ч-что это? Кто это?!
    Неожиданно мужчина ухватил ее за запястье, пресекая инстинктивную попытку отшвырнуть снимки. Толстый золотой перстень больно врезался ей в кожу.
    - Вау!!! Вы… что вы себе позволяете?!!!
    - Узнали, - констатировал он. – Смотрим дальше?
    Взгляд непроизвольно сфокусировался на очередном кадре. То же самое, что и номер четыре, только немного под другим углом. Захлебываясь в бассейне ледяного кошмара, Таня не сомневалась, хуже того – она ЗНАЛА, кто истинный герой этих пляжных съемок. Точнее, героиня. А еще правильнее – жертва.
    Таня много времени проводила перед зеркалом – она следила за своей внешностью, ей надо было всегда оставаться в форме, быть красивой, и не терять умения обаятельно улыбаться. Своё тело она изучила в мельчайших подробностях… наверное, даже лучше, чем Дэн… но сейчас было достаточно простого совпадения по трем позициям.
    Маленькая родинка справа на животе… почему-то сорван купальник…
    Короткий шрам под коленкой – память о бутылочном осколке, «найденном» во время купания в Десне, еще в школе…
    И татуировка на щиколотке – ныряющий дельфин, а сверху буквы – «Э Т О – Я».
    Всё это совсем, абсолютно, просто НИКАК не коррелировало с безобразной рваной багровой дырой между плечами распростертого на песке, неестественно вывернутого (выломанного?!) в талии тела.
    Машинально Таня сбросила снимок на стол и взглянула на следующий, шестой по счету. Что-то неясное в нижнем углу – но, прежде чем понять, что это та самая безобразная багровая дыра, девушка обнаружила недостающий фрагмент. ФРАГМЕНТ одиноко валялся у самой воды – до того, как он попал в объектив, никто еще не успел, не решился к нему подойти.
    Длинные светлые волосы уныло полощутся в набежавшей волне. Затылок вдавлен в мокрый песок. Нижняя челюсть оторвана – мерзко торчат верхние зубы, придавая налитому синевой лицу выражение запредельной дебильности.
    Фотографии полетели на пол.

    Мужчина со скучающим видом ждал, когда Таня перестанет орать. Вместе с криком у нее хлынули слезы из глаз; она кричала и подсознательно ждала, что на крик прибегут охранники. Что хотя бы кто-нибудь услышит ее и спасет от этого безумия. Но там же, в подсознании, дотлевала мысль: никто ее не спасет, потому что она уже ВСЁ ВИДЕЛА.
    - Нет, нет, нет! – откричавшись, Таня вскочила и прижалась к стенке. – Это… это не я!!! Со мной этого не было!!! Вы поняли?!!! Со мной такого не было! Я живая, живая, вы что, не видите?!!! Что… что это значит?!!!
    Он пожал плечами.
    - Да-а-а… Что это значит? Понимаете, тут что-то странное…
    - Странное?!!! Что-то странное?!!! Вы, блядь, сунули мне этот дикий фотомонтаж, и говорите, что это что-то странное?!!!
    - Ну да. Именно так я и сказал – что-то странное. Место там безопасное… мелководье… акулы никогда раньше не встречались. Да им и не заплыть к пляжу. Прекрасный день, солнце, люди купаются, загорают, ничто, как говорится, не предвещало… И вдруг – в десяти, не больше – метрах от берега вода вспенивается, на поверхности появляется огромный плавник. Ну, народ, понятно, врассыпную и насушу, и только одна русская туристка не успела. Через несколько секунд на берег падает то, что от нее осталось, а гигантская рыба – неизвестно, была ли это на самом деле акула – уходит в океан.
    - Чёрт возьми, НЕТ!!! Этого… да вы больной… вы смылись из дурки, я теперь поняла… этого быть не могло!!! Потому что я – живая, вот она я, смотрите!!! Вы… ты, гнида, нарисовал это дерьмо фотошопом!!!
    Мужчина поправил очки и сощурился.
    - Даю честное слово, что это – не подделка. На фотографиях действительно вы. Дилемма лишь в том, было это с вами или нет. Кстати, фотошоп – это редактор для работы с изображениями, так вот – я никогда им не пользовался. Снимки сделаны мною с натуры.
    Таня обессилено сползла по стенке, присела на корточки.
    - И… и что дальше? – прошептала она.
    Мужчина поднялся с кресла, обошел вокруг стола и собрал разлетевшиеся по паласу фотографии.
    - Дальше есть два варианта. Я забираю всё это добро, извиняюсь за причиненное беспокойство и ухожу. Или. Я ухожу, оставив снимки здесь. Второе обойдется вам дешевле, но тогда фотографии найдет хозяйка этой фирмы на столе своей погибшей в прошлом году заместительницы. Вам выбирать. Мелочиться не советую.
    - Что значит – дешевле? – упавшим голосом спросила Таня. Фотограф нависал над столом темно-серой массой, а Таня смотрела на него снизу вверх. – И… как может быть – дороже?
    - Дороже – значит, я выполню для вас фотоуслугу. Делаю так, что этих снимков больше не будет… в природе. Это включает, - он выложил перед собой коричневый блокнот в кожаной обложке и раскрыл его, - включает в себя: очистку изображений на готовых отпечатках, закачку файлов из памяти принтера обратно в компьютер, из компьютера – обратно в фотоаппарат, удаление кадров из памяти фотоаппарата. Последнее – сложнее всего. Надо не просто удалить кадры – это всё равно, если бы вы сейчас порвали фотографии: снимков нет, но событие ЕСТЬ. Придется прогнать обратно весь процесс вплоть до момента съемок; как только будет достигнута фаза «чистой карты памяти», событие перестанет существовать. По тарифу лаборатории это оценивается в… Так что вы предпочитаете?
    - Господи, да что же это такое?! Что за… что за «тариф лаборатории»? Какая лаборатория? В какой, на хрен, лаборатории… - она запнулась, поняв, что не знает, ЧТО именно хочет спросить, - …делают ТАКОЕ? Да что вы, блядь, молчите, отвечайте немедленно!!!
    - Вам, Татьяна Игоревна, нравится, когда клиенты повышают на вас голос? – спокойно спросил мужчина. – Вы орете на меня уже без малого десять минут, и мне это начинает надоедать. Не затруднитесь вернуться в рамки приличий и сообщить мне о своих пожеланиях. Итак, у нас всего два пути: либо я оставил снимки, закрыл за собой дверь – и вас здесь нет. Причем уже больше года. Либо – вы подписали договор, я принял на себя обязательства, и мы расстались к взаимному удовольствию.
    - Послушайте, - умоляюще сказала Таня. – Вы… извините… я очень нервничаю, правда, но у меня всё еще стоят перед глазами эти… эти кадры… Скажите мне, что вы просто пошутили. Программа «Розыгрыш». Скажите, что вы оттуда. Мне больше ничего не надо.
    - Хорошо, - он кивнул. – Программа «Розыгрыш». Так я пошел?
    Он убрал в карман коричневый блокнот, оттолкнул мешающееся кресло и шагнул к двери. Таня похолодела, увидев, что фотографии остались на столе.
    - Подождите! Пожалуйста, заберите ЭТО! Я… я не могу с этим здесь оставаться!!!
    - Договор об оплате, - услышала Таня сквозь рёв пульсирующего в висках кровотока. – Вы его подписываете, и я удаляюсь работать. Учтите – время желательно экономить. А вот средства экономить нежелательно.
    - Что вы от меня хотите? – Таня уткнулась носом в коленки и зарыдала.
    - Вот приехали, мне что – десять раз повторить? Ладно, попытаюсь самым простым языком: вы ПОКУПАЕТЕ мою работу, я гарантирую результат. – Таня всхлипнула, поперхнувшись вставшей в горле слюной, и в тишине прозвучало самое главное: - Вы покупаете то, что с вами БЫЛО. И тогда, по условиям, получается, что этого НЕ БЫЛО.
    - Я должна купить то, что со мной МОГЛО случиться? – Таня не верила собственным ушам. Зато во всё остальное она верила. Только что она видела на фотографиях собственный обезображенный труп, а при жизни нельзя – просто НЕЛЬЗЯ – видеть себя мертвой. Но она ВИДЕЛА, нарушила этим неведомые ей правила, и в действие вступила какая-то новая схема.
    Фотограф флегматично сунул руки в карманы.
    - А почему вы не можете купить это? – спросил он. – Разве не всё в мире – товар на продажу? Вы и сами – продажная сучка, - с отвращением выплюнул он, - но и я – продажен до мозга костей. Вы мне платите, а я возвращаю вам продолжение вашей биографии. Итак, подписываем договорчик?
    Всё еще сидя на корточках, Таня увидела, как лег на стол и свесился с ее стороны серый лист бумаги. Она взяла его и поднесла поближе к глазам – из-за слез текст виднелся как в тумане.
    «Исполнитель: Фотолаборатория.
    Заказчик: Воробьева Татьяна Игоревна, паспортные данные (…), адрес (…), место работы (…).
    Наименование услуги: обнуление фотоснимков и фотофайлов.
    Оплата по действующему тарифу…».
    Таня ожесточенно протерла глаза, пытаясь рассмотреть сумму к оплате.
    Но цифр в «договоре» не было. Ниже под строкой «Оплата…» шел длинный перечень имен и фамилий, и первым значилось: «Кирпичев Денис Александрович, паспортные данные (…), адрес (…), место работы – временно не работающий».
    Мгновенно высохли слёзы. Таня читала список до конца.
    «Малинина Елена Васильевна, паспортные данные…, адрес…, место работы…»
    «Валеренко Юрий Всеволодович, паспортные данные…, адрес…, место работы: аппарат правительства»
    «Михелашвилли Луиза Георгиевна…»

    - Слушайте, это уже выше моего понимания… - пробормотала Таня. – Мои друзья… это же всё – мои друзья. Лола, Дэн, Мальвинка… Какое отношение они имеют к…
    - Эти люди – аванс, который мы с вас берем за выполнение указанных работ, - мужчина так и стоял неподвижно, с руками в карманах. Он заговорил, и зубные коронки ослепительно сверкнули. – Коротко: их жизни за вашу. Это, как вы заметили, ваши друзья, и вы можете решать, что ценнее – их редкие встречи на годовщинах вашего ухода в иной мир или – вы без них.
    Таня замотала головой.
    - Стоп, стоп! Кажется… кажется, я догадалась. Да… вот оно: вы где-то поймали меня голышом… в сауне, наверное… нащелкали кадров с моими родинками, с татуировкой… и смонтировали всё с трупом какой-то бабы на море. Это… так и есть? Я права?
    Мужчина посмотрел на Таню, как ей показалось, с сочувствием. Она ничего не видела фальшивее этого сочувствия.
    - Вы сейчас похожи на утопающего, который хватается за щепку и не может поверить, что это – не край пристани. Точно знает, что всего лишь щепка – но не верит. Не обольщайтесь призраком надежды. Он приходит в черном пластиковом мешке на молнии. – Элегантным жестом фотограф протянул ей свою золотую ручку с вечным пером. – Ставьте подпись, и закончим на этом.
    Перо в ее пальцах уперлось в пункт: «Вторую часть оплаты обязуюсь внести непосредственно по исполнении услуги». Только сейчас Таня заметила, что под перечнем проведена толстая черная линия, а под чертой – еще одна фамилия.
    - Проклятье… - простонала Таня. – Ну что еще за аванс? И какую «вторую часть» я должна внести? И… кто такая Гончарец Валентина Аркадьевна? Я с ней не знакома.
    - Поясняю: авансом мы получаем с вас то, чем вы располагаете на данный момент. Ну, как и бывает, допустим, вы берете машину в кредит. Остальной суммы у вас еще нет в наличии, но вы рассчитываете заработать и погасить долг. Тут то же самое: в каком-то смысле вы вправе распорядиться жизнями своих друзей, это в нашем случае будет нал – известен вам этот термин? – а остаток мы примем безналичным расчетом. Госпожу, точнее, я бы сказал – гражданку Гончарец – вы видели сегодня утром, когда приехали на работу. Предельно ясно, о ком речь, не так ли?
    Уже не понимая собственных действий, Таня неразборчиво расписалась на договоре. Чернила впитались в бумагу и стали ее разъедать.
    - Что за дерьмо в этой вашей…
    Мужчина забрал у нее ручку и договор.
    - Если бы я не была так уверена, что всё это – херня на постном масле, я бы ни за что… - выдохнула Таня.
    - Если уверены, что вам мешает вызвать охрану? Или всего лишь оставить себе снимки? – Золотая ручка удобно устроилась на своем насиженном месте. – Еще не поздно, хотите попробовать?
    - Нет!!! Черт побери, нет! Но эта… эта старуха, Гонча… как ее там… что я должна с ней сделать?! И как вы себе это представляете?
    - Когда вы озвучиваете своим клиентам стоимость поездки в Египет, они ведь не спрашивают: Татьяна Игоревна, а откуда мы возьмем столько денег? И вы меня об этом не спрашивайте. Я представляю фотолабораторию, а не биржу труда. Так или иначе, если в течение недели гражданка Гончарец не умрет, наш договор будет расторгнут в одностороннем порядке, что касается аванса – его мы оставим себе в виде неустойки. На этом желаю вам всяческих успехов, - он посмотрел на договор и ухмыльнулся. – Что-то руки у вас трясутся. Знаете, почему? Вы стараетесь не верить, но в душе-то понимаете, что подписали приговор собственным друзьям и подружкам. И это вас убивает. Это ваша слабость, Татьяна Игоревна. Вы считаете себя чуть не воплощением вселенского зла и думаете – без этого не достичь всего-всего. Попробуйте доказать, что вы такая… хотя в масштабах вселенского зла вы способны лишь на мелкие пакости.
    - Скажите… почему вы пришли ко мне? – тихо спросила Таня.
    Мужчина одарил ее приветливой улыбкой и блеском золотых коронок.
    - Потому что настало время предложить вам отличный сервис за умеренную плату, - ответил он. Это была фирменная Танина фраза – только для клиентов и всегда приветливо улыбаясь.
    Он махнул ей на прощание рукой и вышел из офиса. Таня осталась одна.
    РЕАЛЬНОСТЬ - ЭТО ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ, ПОРОЖДЁННАЯ НЕДОСТАТКОМ АЛКОГОЛЯ В КРОВИ.

    Не говорите мне что делать, и я не скажу вам куда идти.

  3. #23
    Супер-модератор Аватар для serg.2
    Регистрация
    19.02.2008
    Адрес
    МО Одинцово
    Сообщений
    3,439
    Вес репутации
    18

    По умолчанию

    Окончание..

    Она долго сидела, упершись подбородком в ладони и глядя на монитор. Потом монитор погас, включившись в режим скринсейвера, и темнота на экране проглотила сиротливо свернувшиеся внизу окошки ICQ. Оцепеневшей рукой Таня толкнула мышь, и монитор снова ожил.
    Она кликнула по окошку «Lola». Профиль пользователя: «Луиза Михелашвилли». Розовые буквы сообщений:
    «Tanya Touroperator (11/01/55 15/11/07)
    Лолик, привет, ты как?»
    «Tanya Touroperator (11/07/12 15/11/07)
    А я на работе торчу, жду клиента»
    «Tanya Touroperator (11/14/34 15/11/07)
    Чё, реально у Фили зависала? Шок!»
    «Tanya Touroperator (11/22/01 15/11/07)
    Ну ты там с кем-нибудь…».
    На этом месте вошел человек с фотографиями, и фраза осталась не допечатанной.
    Статус пользователя Lola – offline.
    Таня закрыла окно крестиком и вызвала на экран второе – «CoolDan».
    «Tanya Touroperator (10/59/17 15/11/07)
    Дэнкин, неужели ты еще спишь? Позвони мне, милый. Очень грустно. Чмоки-чмоки».
    Статус пользователя CoolDan – offline.
    Только OFF и никогда уже не ON. Призрак надежды приходит в черном пластиковом мешке на молнии.

    Три месяца регулярных визитов к психоаналитику так и не избавили ее от привычки обращаться в асе к мертвым друзьям. Она просто стала делать это реже, и теперь не пыталась достучаться сразу до всех, кого больше нет. В последнее время ее «собеседниками» были только Дэн и Лола.
    Лола – бестолковая, но забавная девчонка, секретарша какого-то Большого Босса.
    Дэн – веселый, безбашенный, опасный для чужих и рубаха-парень в своем кругу.
    Их ей не хватало больше всего.
    Лола погибла тогда, на пикнике возле озера. Дэн сильно напился, а Лола – тоже пьяная – подкалывала его (наверное, от ревности к Тане), как будто специально старалась достать. И достала. Дэн схватил шампур и ударил Лолу в живот – тусовку накрыло столбняком, а Лола как-то надрывно заикала, и ее тонкая голубая кофточка окрасилась кровью.
    (Вот почему, думая о гражданском муже Лолы, Таня испытывала какое-то мрачное чувство. Лола ведь умерла. Она попыталась вытянуть из своего живота шампур. Кровь пошла сильнее. Тогда Лола прижалась к Юрику, прошептала: «Юр, обними меня, я боюсь», а потом опрокинулась на спину. И никакого гражданского мужа у нее теперь нет. Всё это Таня сама придумала – как придумывала темы для «разговоров», а ответы существовали только в ее фантазии).
    Дэн вскочил в свой джип и дал по газам. Ночью его застрелили менты при сопротивлении аресту – ориентировку составили по показаниям Ленки Малининой, которая – единственная из компании – позвонила в милицию. Лола умерла от потери крови, еще до приезда «скорой».
    Потом не стало и Мальвинки – ее зарезал на корпоративной вечеринке в ресторане кто-то из приятелей Дэна, с кем он крутил темные криминальные делишки.
    Юру Валеренко ликвидировал киллер – сотрудника аппарата правительства заказали из теневой структуры.
    Они все ушли один за другим за год, даже меньше, оставив Тане только визиты к психоаналитику и навечно замолчавшую аську.
    Другой компании Таня так и не нашла. Те, прежние друзья появились, когда она еще не приучила себя видеть в каждом человеке потенциального врага. После она доверяла им уже «по инерции». При таких взглядах на окружающих возможности сближения с кем-то новым исключались начисто. Она прикидывалась, что у нее всё прекрасно, и настроение отличное, но день ото дня это становилось всё труднее. Одиночество грызло изнутри акульими зубами, и Таня всё время спрашивала себя: за что ей ЭТО?
    И сегодня ей исчерпывающе объяснили – за что. С отсрочкой в один год была названа и цена ее собственной дружбы, и цена случайности, которая подтолкнула ее отказаться от поездки на Мальдивы – за день до того злосчастного пикника на озере. (Акульи зубы одиночества). По непроверенной, но очень уж похожей на правду информации, близ коралловых островов появилась огромная рыба-людоед. Прочитав письмо, поступившее по электронной почте, Таня вдруг перепугалась – почти также, как сегодня, когда мужчина с золотыми зубами выложил на стол конверт. Это был страх от интуиции, а интуиция вовсю сигналила дальним светом - опасно, опасно, опасно.
    Если бы тогда, год назад, к ней явился этот фотограф, она бы точно также подписала его чудовищный договор. Все они – в обмен на себя, любимую. Без колебаний.

    Таня закрыла окно «CoolDan» и, наклонившись, выдернула шнур компьютера из розетки. Наверное, клиента сегодня не будет.

    До самого вечера она не могла уйти. Что-то не отпускало. Таня курила сигарету за сигаретой, пепельница переполнилась выше краев, и давно пора было вытряхнуть ее. Хотелось черного кофе, но его же надо еще сделать… Рядом с чайником лежал мобильный – Таня помнила, что незадолго до визита фотографа она собиралась… да, вот именно, набрать Дэна. Хотя его номер давно уже отключен оператором.
    Около девяти она спустилась вниз, вяло махнула рукой охранникам и вышла на улицу. Села в машину, осторожно вырулила со стоянки «Только для сотрудников» и поехала домой. Уже стемнело, полярными звездами поблескивали фонари и мёртво светили рекламные щиты. В конце переулка Таня свернула на улицу с односторонним движением, миновав платную парковку справа – хоть и центр города, а ни одной машины, и ведь не так уж поздно. Вдруг фонари погасли вместе с рекламами – и улица погрузилась в непроглядный мрак.
    В том месте, где Таню настигло «затемнение», стрелка спидометра проскочила отметку «70». Таня включила фары…


    Пожилая женщина с воспаленными красными глазами сошла на проезжую часть. Отчаяние больше не душило ее – всё закончилось. Мужа больше нет. А ей даже не разрешили с ним попрощаться – сказали, тело выдадут завтра в морге, сейчас нечего туда ходить. Она помялась немного возле кабинета главврача, а потом ушла. Так целый день и просидела на лавочке в сквере, рядом с больницей. Мимо проходили люди, люди, и никто не замечал ее. Она сидела, глядя на больничные окна четвертого этажа, и старая грязная клеенчатая сумка лежала рядом. Наступил вечер, боль немного отпустила, но забрала все силы, что еще оставались, и подняться с лавочки оказалось даже тяжелее, чем встать из лужи, в которую столкнула пожилую женщину блестящая иномарка.
    Потом она побрела куда-то… в никуда. Ей не хотелось домой, туда, где ее никто не ждал… и ей больше некого ждать там. Она так и брела, пока на улице вдруг разом не стемнело. В наступившей темноте зажглись два ярко-белых глаза – они стремительно неслись ей навстречу.
    Пожилая женщина забыла о том, что за ней еще один, самый последний долг – вынуть из нижнего ящика шкафа деньги, что «на черный день», и похоронить мужа. Вот она, смерть – летит к ней, возвещая о себе воем двигателя.
    И старуха шагнула на проезжую часть.


    Фары выдернули из набегающей черноты тонкую беззащитную фигурку. Странно – фигурка почти сливалась с чернотой, ее контуры дорисовало воображение, а лицо – лицо Таня рассмотрела сразу.
    «Предельно ясно, о ком речь, не так ли?».
    - Это ваша слабость, Татьяна Игоревна.
    «Но в масштабах вселенского зла…»
    - Вы и сами – продажная сучка.
    «И это вас убивает».
    - …желаю вам всяческих успехов…
    «...хотя вы способны лишь на мелкие пакости».
    - Боже, нет, это не обо мне… - прохрипела Таня.
    И тут же – Нелька-зануда, будто сидящая рядом:
    «Что, Танюха, опять налетела на штраф?»
    - Да что же ты… прямо под колеса, чтоб тебя!!!...
    «Когда ты, в конце-то концов, поставишь новую подушку безопасности? Начни, по крайней мере, пристегиваться. Повторяй себе, когда садишься в тачку – Мне. Надо. Пристегнуться. У тебя дырка в голове».
    Таня ударила по педали тормоза, промахнулась и, насколько успела, вывернула руль влево. Машину вынесло на обочину, и Таня еще услышала грохот, когда путь потерявшей управление иномарке преградил светофор. Но грохот показался ей негромким стуком, словно
    - …вас здесь нет. Причем уже больше года.
    закрылась дверь за человеком с фотографиями, и сразу за этим наступило небытие.

    Когда приехала милиция, девушка в разбитой машине была мертва. Губы ее сохранили след растерянной улыбки – тело уложили в черный пластиковый мешок, и след улыбки исчез – словно улыбка сама поняла, что запоздала со своим появлением и никому здесь больше не нужна.


    Снова дома. Не хотела, не думала, а вот же – ключ в замке. Смерть пронеслась мимо. Погибла та самая девчонка, совсем молодая. Странно… тогда, утром, пожилая женщина совсем не испытала к ней ненависти, простой злости – и той не было, даже когда из клеенчатой сумки закапало молоко. Но там, на перекрестке, внутри что-то словно оборвалось. И она, прибавив шагу, чтобы поскорее убраться оттуда, прошипела, обращаясь через плечо к покойнице в изуродованном авто: «Всё по твоим заслугам, девочка… я рада, что так… жаль, что слишком быстро».
    «Слишком быстро для тебя».
    В комнате надрывался телефон. Пожилая женщина сняла трубку.
    - Добрый вечер, Валентина Аркадьевна?
    - Она самая.
    - Из клиники беспокоят, супруга вашего перевели из реанимации в общую палату. Состояние удовлетворительное, завтра-послезавтра сможете с ним повидаться.
    В ушах зашумело.
    - Вы… что вы такое говорите? Мне же… мне сказали, что он умер! Вы хоть понимаете – мне сказали, что он УМЕР!
    Девичий голос в динамике оборвался. Пауза.
    - Э-э-э… Валентина Аркадьевна? Господи, да кто вам сказал? Послушайте, это… это кто-то ошибся… я – сестра, дежурная, только что с вашим мужем говорила… Валентина Аркадьевна?... С вами всё в порядке?
    Ноги подкосились. Пожилая женщина положила трубку на клавиши и долго стояла возле телефона. Надо было включить свет, почистить пальто, помыть руки, вынуть из нижнего ящика шкафа немного денег и убрать их в кошелек – завтра (или послезавтра) она что-нибудь купит мужу в больницу. Но в голове всё спуталось, и мысли не находили ничего похожего на точку опоры.
    Лишь сейчас она вспомнила того человека, с которым столкнулась на выходе из больницы. Он подсунул ей какую-то бумагу, бормоча что-то вроде: «Да вы не волнуйтесь… лишнего не возьмем, заплатите, если будет возможно» («Ритуальные услуги?»). Человек был навязчив, и пожилая женщина, словно в трансе, не глядя, подмахнула документ. Единственное, за что зацепилось зрение – фамилия-имя: Воробьева Татьяна. Какая разница, что за Воробьева? Человек блеснул золотыми коронками и пробурчал себе под нос, аккуратно сворачивая подписанную бумагу:
    - Никогда не поздно съездить в деревню в следующем году.

    ©Новгородов
    РЕАЛЬНОСТЬ - ЭТО ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ, ПОРОЖДЁННАЯ НЕДОСТАТКОМ АЛКОГОЛЯ В КРОВИ.

    Не говорите мне что делать, и я не скажу вам куда идти.

  4. #24
    Супер-модератор Аватар для serg.2
    Регистрация
    19.02.2008
    Адрес
    МО Одинцово
    Сообщений
    3,439
    Вес репутации
    18

    По умолчанию

    Книга Жизни.

    Звонок на мобильный. Мигающее имя на дисплее и дурацкая фотка моей жены. Никогда не прикреплял фотографий к контактам. Зачем эту прикрепил - не знаю. Решаю не брать трубку. Не могу и не хочу ни с кем говорить. Даже с ней. Руки сжимают руль автомобиля. Разрыдаться бы, забиться в истерике, да не получается.
    Вкривь и вкось как-то все в этой жизни. Сам виноват во многом, хотя и оправданий предостаточно.
    Вспомнил первый год совместной жизни. Практически ведь с нуля начинали. И ничего, оптимизма - полные штаны. Потом ребенка завести решили. Да, именно так и было. Другие сначала беременеют, а потом уж за голову хватаются. Мы же - нет, правильные, продуманные и сознательные. Тоже мне, продуманные. Ни кола, ни двора - они ребенка заводят! Счастливые бегали, радостные, когда, уже через месяц, быстрый тест аптечный сделали. Бегом на учет к гинекологу становиться, там говорят - еще рано. Еле дождались.
    Цветами, фруктами задаривал, на крыльях летал. Придурок.
    А потом – кровотечение на пятом месяце открылось. Жену в больницу, сам возле нее правдами и неправдами. Вида не подавал, что переживаю. До сих пор лицо ее помню, как стенка белое. И взгляд сосредоточенный такой, будто она забыла что-то и, если вспомнит, то обязательно все обойдется.
    На ночь в больнице оставили, а утром стало известно, что беременность спасти не удастся.
    У жены слезы, истерика, я же держусь. Поддержать пытаюсь, Наташка же плачет и все сказать что-то пытается. Я сначала не понял, потом прислушался – она передо мной оправдывается.

    -- Не смогла я его спасти, не смогла...

    У меня у самого слезы на глаза навернулись, что сказать, чтобы Наташку убедить, что ни в чем она не виновата, не знаю. Прикоснуться и то к ней боюсь, чтобы больно не сделать. Так и сидел рядом, обнимал ее не касаясь: одной рукой за перила кровати вцепился, другой, через Наташку, в раму железную. Поднять ее хотелось с кроватью вместе и нести на руках. И говорить, говорить без умолку, чтобы верила, что все еще будет у нас хорошо.

    По-настоящему плохо же стало через какое-то время. Когда выяснилось, что детей она не сможет иметь уже никогда. Только и жждал, когда у нее вырвется: «Ты же обещал, что все еще будет...»

    Давно это было, четыре года назад. Потом в работу с ней ударились. С остервенением каким-то, словно и не работали вовсе, а злость на боксерской груше выколачивали. Выматывались, но получалось, и работать, и бизнес расширять. И когда, вокруг о кризисе заговорили, мы и внимания не обратили. Пахали по-прежнему. Пока самих не коснулось.
    Дальше - хуже, все думали, застой небольшой. Да и сейчас так думаем, надеяться ведь надо. А денег попросту нет. Должников - тьма, а платить не спешат. Из банков же, где кредиты и задолженности, звонят аккуратно, три раза в день.
    И Наташа сейчас наяривает, чтобы от меня услышать, что за день ничего не решилось и опять в депрессию и злобу удариться. Уже третий неотвеченный звонок от нее. Наверное, напишу ей просто, чтобы не волновалась и не ждала сегодня. Не могу домой ехать, хоть ты тресни! Так в машине и сидел бы до утра. Сигарет, слава Богу, почти пачка.

    Мобильный опять оживает. Думал, опять жена, когда - нет. Отцовский номер.

    — Алло.
    — Как дела, говорить можешь? - он всегда спрашивает, привык, что я занят могу быть и по вечерам.
    — Могу, могу. Тебе что, Наташа звонила?
    — Нет вообще-то. Позвонил вот спросить, может, в гости заглянешь?
    — Нет, пап, не сейчас, - автоматом отвечаю ему, словно мне есть чем заняться.
    — Ну смотри, а то давно уже тебя не видел.
    — Пап, подожди, подожди, - спешу, чтобы он не успел положить трубку, - ставь чай, я сейчас буду.

    * * *
    — Вот это дело! - отец радуется, встречая меня на пороге.

    Я в очередной раз думаю, какая же я скотина, лишний раз заглянуть к нему не могу. Разуваюсь, снимаю куртку и прохожу на кухню.

    — Чай-то я поставил, - говорит он, - да, пока ты ехал, еще картошку пожарить успел. Селедка вот с лучком, салат. Но, это по желанию.

    — Да нет, я не голоден, - отвечаю ему и вдруг понимаю, что не ел с самого утра, - насыпай давай, - поправляюсь, уже с улыбкой.
    — Эх, молодежь, сам таким был, - отец наваливает мне тарелку картошки.
    — Как ты? - оглядываюсь по сторонам, пытаясь вспомнить, когда я последний раз был у него в гостях. Становится стыдно.
    — Да потихоньку, ты ешь давай. Как я, как ты - потом поговорим.

    Он достает из холодильника запотевшую бутылку водки, показывает мне.

    — По рюмашке?

    Сначала хочу отказаться, я же за рулем, а потом вспоминаю, что вообще в машине всю ночь сидеть собирался и соглашаюсь.

    — Но за руль тогда не пущу.
    — Да я и не поеду.
    — Ну и лады, - он наливает мне рюмку и себе грамм тридцать, - я так, символически, здоровье беречь уже надо. - Выпиваем за встречу и продолжаем ужин.
    — А картошка у тебя по-прежнему самая вкусная, - хвалю я его, и это правда.
    — Ну тебе-то грех жаловаться, так, как Наташа готовит, редкая хозяйка умеет. Как у вас с ней?
    — Нормально, - неопределенно отвечаю ему я. Хотя, у нас на самом деле все нормально. Да, нервы на исходе, да, злимся. Но это все из-за финансовых проблем. Из-за того, что помочь друг другу не можем. По крайней мере сейчас. А касательно "потом", потом тоже ничего неясно. Это злит еще больше. Иногда кажется, что все образуется, иногда же, вот как сегодня, хоть в петлю лезь от безысходности.

    — Наелся или еще? - отец убирает пустые тарелки со стола.
    — Спасибо, давай чай пить.
    — Идем тогда в дневную лучше. Там сядем, - ощущение уюта, появившееся от вкусного ужина и домашней, давно забытой обстановки, сменяется беспокойством. Если в дневную, значит, не просто так отец звонил. Значит, разговор будет. Интересно, о чем? Наверняка ничего хорошего. Или Наташа ему звонила или еще что-нибудь.
    Отец ставит поднос с чаем на журнальный столик, мы садимся в кресла, стоящие по разные стороны от него.

    — Вот, чай пока пьешь, может, полистаешь, - он достает старый альбом, в котором хранятся фотографии семьи моего деда. Я любил рассматривать их в детстве. Особенно военные. Сам дед про войну говорить не любил. А вот фильмы смотрел с удовольствием. Соглашался с актерами, протестовал, иногда усмехался, незлобно кляня режиссера за неправдоподобность. Мне он своих комментариев никогда не пояснял. Говорил, что это у него так, старческое кряхтение.

    — Да как-нибудь в другой раз, - отказываюсь, хочется, чтобы отец уже начал говорить о том, зачем позвал.
    — Ну вот эти посмотри, по крайней мере, - он достает из альбома две фотографии.

    На одной из них дед, совсем молодой еще красноармеец, с ним еще несколько солдат на фоне какого-то здания, построенного в турецком (а может арабском, кто их разберет) стиле. На второй - тоже дед, в форме, смеется и гладит осла, на котором восседает какой-то узбек. Эти фотографии я помню с детства, как впрочем, и все остальные. Помню даже, что эти две еще довоенные.

    — Ты даты посмотри, - настаивает отец.

    Переворачиваю, с другой стороны стоит одна и та же дата "20 июня 1941 года". Два дня до начала Великой Отечественной.

    — Ну и что? Он, кажется, говорил, что в их командировку посылали на восток куда-то.
    — Именно, - подтвердил отец, - это он в Самарканде. А знаешь, что это была за командировка?
    — Да мало ли...
    — Ну, тогда слушай, - отец встал и начал мерить комнату шагами. Интересно, почему он так разволновался? Надеюсь, не расскажет мне какую-то страшную семейную тайну, что дед уже тогда участвовал в секретных испытаниях ядерного оружия, и, что все эти годы семья удивляется, почему я не родился шестипалым с жабрами и о двух головах?

    — Я тоже не знал про эту его поездку. Он мне про нее рассказал после своего первого инсульта. Боялся, что не выживет. Потом мы с ним много общались на эту тему. В то время, по приказу Сталина, искали захоронение Тамерлана. Слышал о таком?
    — В школе проходили.
    — Местным Москва не доверяла, точнее, доверяла, но проверяла. Да и искали могилу Тамерлана не совсем в интересах науки. Стране нужны были деньги. Поэтому часть ученых была прислана из столицы, охрана же состояла сплошь из сотрудников московского НКВД.
    — Подожди, а разве не захоронили Тамерлана в степи, прогнав потом, чтобы скрыть могилу, сотни лошадей?
    — Нет, нет, с Чингисханом путаешь, - замахал головой отец и продолжил:
    — В самих раскопках дед, конечно, не участвовал...
    — Подожди, при чем здесь дед? Ученым он не был, в пехоте служил, насколько я помню, а ты про НКВД говоришь.
    — Я тоже так думал, пока он мне в больнице не начал обо всем рассказывать, - отец махнул рукой, мол, не о том сейчас речь, - Так вот, во время раскопок, дед с другими сотрудниками НКВД охранял вход в склеп Гур-Эмир, гробницу эмиров. Внутрь они не заходили. Поэтому о самих раскопках я уже узнавал из книг, - он кивнул на стопку книг, приготовленных, по-видимому, к моему приходу.
    — Интересно, но к чему ты ведешь?
    — Дальше началось самое интересное. Мулла и местные власти были против раскопок. Говорили, что нельзя тревожить дух Тамерлана, а то начнутся войны по всей земле. Директора музея даже арестовали по приказу самого Сталина. "За саботаж и распространение ложных слухов". Раскопки продолжали, сначала были вскрыты могилы сыновей и внука Тамерлана, Улугбека. Ученые, периодически выходившие из склепа на воздух, уже тогда начали жаловаться на духоту и тяжелый воздух в склепе. Некоторые перешучивались: "Что, разбудили дух Тимуридов?" Открытие гробницы Тамерлана назначили на 21 число.

    * * *

    Работа не заладилась с самого утра. Все никак начать не получалось. Несколько раз пропадало электричество, и склеп погружался во мрак. Когда же начали сдвигать нефритовую плиту, лебедка сломалась и плита рухнула назад.

    — Перекур, - объявил Семенов, руководящий раскопками.
    — Чуть камеру не угробили, - проворчал кинооператор.
    — Ну не угробили же, - вяло ответил кто-то из ученых.
    — Я чайку пойду выпью, - кинооператор направился к выходу из Гур-Эмира.
    — Странный народ узбеки, - заключил кто-то из экспедиции, - жара такая, а они чай хлещут горячий.

    Малик Каюмов, кинооператор, сидел в тени дерева и пил чай. По периметру, вокруг склепа стояли бойцы НКВД в форме рядовых красноармейцев. Неожиданно его внимание привлек шум за углом. Послышалась русская речь и довольно спокойный старческий голос в ответ: "Пусти, главный ваш нужен. Срочно очень".
    "Опять земляки бушуют", - подумал Малик и пошел объясниться с ними на родном языке.

    — Что здесь происходит? - он для солидности начал по-русски.
    — Да вот, бельмечут чего-то, старшего требуют, - перед бойцом стояли три старика с белыми, как снег, бородами.
    — Я самый главный, - сказал Каюмов и продолжил уже на родном языке, - чего вам, отцы?
    — Узнать хотели, как работа идет? - начал один из них, по-видимому, старейший.
    — Нормально идет, - соврал кинооператор.
    — И лебедка не ломается, электричество не гаснет? - осведомился второй старец, - и врать старшим тебя родители не научили?
    — Откуда знаете? - смутился Малик, разыграть грозного начальника перед старцами явно не удавалось.
    — Сын, ты нашей крови, ты должен понять, - опять заговорил самый старший, - нельзя этого делать. Смотри и в Книге Жизни написано, - он достал из складок одеяния книгу, она блеснула на солнце множеством камней, которыми была украшена обложка, и открыл ее где-то на середине.
    "Если потревожить прах великого Тимур-ленга - разразятся войны по всей земле", - прочитал Малик арабскую вязь. О Книге Жизни он слышал предания в детстве и точно знал, что это легенда. Такой книге нет в природе, а то, что ему показывают - несомненно, подделка. Уж хотя бы потому, что не дано ее читать простому смертному, даже легенда об этом говорит. Лишь Избранные могут прочесть пару строк. И лишь Тот, кто способен остановить неминуемое, сможет прочесть ее, когда над Землей нависнет беда, и совершить чудо.

    — Избрали тебя, вот и прочел, - старец словно угадал мысли Малика. Хотя сделать это было несложно - легенда известна всем.
    Малика еще больше разозлили хитрости земляков.

    — Разговор окончен, отцы, - грубить в ответ не позволял обычай, - Не пускать, - бросил он бойцу и зашагал по направлению к склепу.
    — Нельзя, нельзя!- старцы перешли на крик, к ним поспешили еще несколько бойцов.

    Плиту пришлось поднимать вручную. Гроба под ней не оказалось. Еще одна плита.

    — Малик, - крикнул Семенов, - ты же местный! Тут надписи какие-то.

    Каюмов оторвался от камеры и заглянул в могилу.

    — Прочитать можешь? А то может, и не Тамерлана откапываем.
    — У Тамерлана было четырнадцать имен, они здесь и написаны, - Малик наклонился и рукой стряхнул вековую пыль с продолжения надписи, - и текст еще.
    — Какой текст?
    — Так, суеверие. "Того, кто осмелится потревожить прах великого эмира, постигнет кара, и войны разразятся по всей земле".
    — Понятно, все, как и обычно здесь, на Востоке, - заключил Семенов, - Продолжаем!

    * * *

    — А утром, как ты знаешь, началась Великая Отечественная война, - завершил рассказ отец.
    — Любопытная легенда.
    — Да, любопытная, - кивнул отец, - я, лично, думаю, что это совпадение. Бывают совпадения и похлеще. Но позвал я тебя не из-за этой истории, свидетелем которой стал дед.
    — А что же тогда?
    — Уже на следующий день все участники экспедиции, даже бойцы НКВД, свято верили в правдивость легенды. Но ни старцев, ни книги найти не удалось. Местные только разводили руками и говорили, что Книгу Жизни, если она существует, могли принести только посланники свыше.
    — Ну а дед, а дед-то здесь при чем?

    Отец помедлил немного:

    — Он получил ее. Ему оставили эту книгу. Сказали, чтобы спрятал, и что она найдет своего хозяина.
    — И где она?
    — В Самарканде. У меня есть план, дед точно указал место.

    — Папа, ну что ты предлагаешь? Тем более, ты сам говоришь, что не веришь в легенды. Почему тебя тогда волнует эта книга?
    — Книга есть, - твердо сказал отец, - Дед описывал ее как довольно большую по формату, с чистыми пергаментными листами. Он тоже не верил в легенду, но то, что сумасшедшие старцы оставили ему эту книгу, - это факт.

    Отец продолжал шагать по комнате, словно решаясь сказать еще что-то.

    — Дело в том, - наконец-то решился он, - что ее обложка украшена рубинами. Ровно 555 камней, каждый размером с ноготь. В центре же, в золотой оправе, находится изумруд размером с голубиное яйцо, - он посмотрел на меня, - Вот так вот. Родовое достояние, оставленное нам тремя безумцами.

    Мы помолчали. Отец молчал наверняка, чтобы я проникся глубиной признания. А я искал несостыковки в рассказанной мне истории.

    — И зачем он ее там прятал? Почему не привез домой?
    — Так война же была, уже на следующий день половину отряда и твоего деда вместе с ними отправили на передовую. Куда ему с книгой туда?
    — Ну а позже почему за ней не вернулся?
    — Да потому же, что и я за ней никак собраться не мог. Потому же, что и ты раз в год только выбираешь время, чтобы ко мне в гости заглянуть. Нет, я не упрекаю, я понимаю. Дела. А у деда твоего - четыре года войны с немцами было, затем в Маньчжурии три года был. Потом женился, мы с братом маленькие, так и не выбрался. А все надеялся, пока инсульт его не свалил. А я вот тебе рассказываю, и сердце прямо заходится. Злюсь, что сам не смог съездить. А еще больше злюсь, что и так жизнь прожить можешь, как мы с дедом. Никогда не решившись.

    "Так идут за годом год, так и жизнь пройдет, и сотый раз маслом вниз упадет бутерброд", - пронеслись у меня в голове давно забытые цоевские строки.

    * * *

    — Сейчас нас ждет дорога в Самарканд, там мы устроимся в отеле, а завтра проведем занимательную экскурсию по этому замечательному городу, - голос у гида был довольно неприятным.

    Не могу поверить, что я пошел на эту авантюру. Уже четыре дня я мотаюсь по Узбекистану с туристической группой. Туристический тур Ташкент - Бухара - Шахрисабз - Самарканд - Ташкент. Самарканд - конечная точка нашей экскурсии. День в Самарканде, ночевка, выезд в Ташкент, потом - аэродром и Москва. Безумие чистейшей воды. Неужели я в самом деле вернусь в Москву с книгой, одна обложка которой стоит миллионы? "Пятая плита у правого подножия арки, ведущей к входу в склеп." Не может быть! Да там давным-давно все арки разбрали и заново собрали, каждую плитку проверили и перепроверили!
    Чем дольше я находился в Узбекистане, тем меньше верил в успех этой затеи. Даже не в успех, а в правдивость.
    Не верю я, что книга эта на самом деле существовала. Может, солнце напекло деду, пока он на посту стоял. А может, колориту местному поддался.
    Не верю.
    Я-то не верю, а Сталин, судя по всему, поверил. Нет, не в книгу. Он вообще поверил в легенду о гробнице Тамерлана. В конце сорок второго тому самому Малику Каюмову удалось встретиться с Жуковым и рассказать ему историю раскопок. Жуков же передал все Сталину.
    И Сталин поверил. И приказал в срочном порядке вернуть останки в Гур-Эмир. Судя по книгам, которые собрал мой отец, захоронение произвели 20 ноября 1942 года. Да, да, фашисты со всех сторон поджимают, а Сталин об останках мертвеца заботится. Личные распоряжения отдает, как захоронение должно быть произведено, с историками в кабинетах сидит.
    А 22 ноября - победа под Сталинградом, перелом в ходе войны.
    И не только этим занимается Сталин. По непровереным данным, над линией фронта летает несколько самолетов. За штурвалами – летчики-асы. Груз на борту каждого из них – чудодейственные православные иконы, привезенные со всех концов Союза. Один из самолетов летал исключительно в сопровождении двух истребителей. Его груз Сталин посчитал самым ценным. Икона Владимирской Богоматери, оригинал, сохранившийся в течение почти двух тысяч лет, привезенный в Россию в XII веке из Константинополя. Ей приписывались многие чудеса, главное из которых, случилось в 1395 году. Именно тогда Тамерлан захватил Рязанские земли и пошел на Москву. Князь Василий (сын Дмитрия Донского), не имея ни малейших шансов на победу, упрашивает владимирцев одолжить ему икону. Икону несли на руках в течение десяти дней. Владимирцы, все кто мог, сопровождали икону, твердя без конца: "Матерь Божия, спаси землю русскую!". Встречали икону всей Москвой.
    Тамерлан, по преданию, в это время спал в шатре, на подступах к Москве.
    «И такой сон снизошел на свирепого грозного завоевателя-инородца: с высокой горы спускаются к нему святители с золотыми жезлами, а над ними в сиянии ярких лучей и божественном величии стоит Лучезарная Дева, окруженная бесчисленными ангелами с огненными мечами, направленными на Тамерлана...
    Тот проснулся в холодном поту и немедленно созвал совет. Мудрецы так истолковали сон, что Лучезарная Дева — не кто иная как сама Богоматерь — заступница русских, и сила ее неодолима. Наш летописец пишет: "И бежал Тамерлан, гонимый силою Пресвятой Девы".
    Литература, собранная отцом, увлекает меня все больше и больше. Интересно, безусловно, но не тогда, когда едешь на поиски книги, надеясь на чудо, в которое ум отказывается верить, а логика упрямо твердит, что все это красивые легенды и не более.
    "Бред", - отрываюсь от книг и смотрю в окно автобуса, везущего нас в Самарканд. Всем давно известно, что война готовилась заранее. Война была неминуема. Если бы ее не начал Гитлер - начал бы Сталин. И не поверю я никогда, что можно сдвинуть могильную плиту и изменить ход истории. Перевернуть страницу и изменить судьбу. Нет, так не бывает. Хотя и хотелось бы.
    Беру в руки мобильный и начинаю строчить СМС-ки Наташке, оставшейся в Москве.

    * * *
    Ужасная ночь в отеле, духота не дает спать. Так и хочется выбежать из отеля и побежать на поиски склепа. Нет, не за книгой. Просто убедится, что это миф, сон, бред. Что ничего нет, никакой книги, украшенной рубинами на несколько миллионов. И спокойно лечь спать. А затем вернуться домой. С пустыми руками. Опять в кризис и проблемы. Позвонить жене и сказать...
    Не знаю, что ей сказать.
    Что в отчаянии человек надеется на чудо, на выигрыш, на клад... Но это все миф.
    Сказать, положить трубку. А потом написать еще сообщение, простое, как записка в школьные годы: "Я люблю тебя!"
    И уйти, пропасть навсегда, сгинуть...
    Это нервы, просто нервы. И ощущение безысходности. Завтра это станет реальностью. Но завтра.

    День оказался хуже ночи. Экскурсовода я не слышу. Мы ходим по Гур-Эмиру. На мгновения меня захватывает красота построек и я забываю, зачем я здесь и едва сдерживаюсь, чтобы не прервать экскурсовода, довольно сухо излагающего нам историю раскопок. А периодически, просто отключаюсь и, как установку, кручу в голове фразу: "Я не сумасшедший, я не сошел с ума, я не сумасшедший"...

    * * *
    Ночной Самарканд остывает после дневной жары. Арка перед входом в Гур-Эмир. "Первая, вторая... пятая", - я отсчитал пятую плиту у правого подножия арки и начал рассматривать, как ее можно достать. Хватит ли мне моих нехитрых инструментов? Попробовал пальцами края плиты. Пытаться выдолбить ее здесь при помощи зубила и молотка? И надеяться, что мной не заинтересуется какой-нибудь случайный прохожий? Безумие.
    Пальцы не нащупали никакого цемента, связывающего плиту с другими плитками. Это уже что-то.

    — Здравствуйте, - голос за моей спиной заставляет вздрогнуть, словно меня от удара нагайкой. Я чувствую, как подскакивает давление и кровь приливает к лицу.

    — Добрый вечер, - я медленно оборачиваюсь, готовя легенду, что я здесь делаю, практически среди ночи.

    Передо мной стоят трое. Три старика с длинными, белыми, как снег, бородами, и о чем-то перешептываются между собой по-узбекски.

    — Да, мы уже все подготовили, - кивает один из них, - Просто подденьте плиту монтировкой. Вы же за этим пришли?

    Что ответить? Нет, я просто гуляю? Или убежать, оставив рюкзак?

    — Совсем на деда похож, - говорит по-русски тот, который стоит справа от старшего. Остальные согласно кивают головами.
    — Вы знали моего деда?
    В ответ кивки головами.
    — Бери Книгу, сынок, ты же за ней пришел.
    — Неужели вы те самые старцы, о которых я слышал еще от отца?

    Опять кивают, солидно так, медленно.

    — И вы так просто отдадите Книгу Жизни человеку, который хочет "наковырять" из нее рубинов? Вы же верите в нее.
    — Мы не верим, мы знаем, - молвит старейший, - и рубины здесь ни при чем. Главное, чтобы в нужный час ее прочел Тот, который может остановить неминуемое. Не меряется все в рубинах и деньгах, но вы это еще узнаете.
    — Уж не я ли им буду?
    — Нет, - впервые я вижу, как старики машут отрицательно головами и начинают вдруг растворяться в ночном воздухе.

    "Помни это Книга Жизни, в ее названии больше, чем ты думаешь", - словно дымкой витает голос старейшего.

    Год спустя.

    Финансовые проблемы мне удалось решить, не продавая рубинов. Даже если бы и не получилось - вряд ли бы их тронул. Вначале рука не поднялась, медлил. Теперь уж точно знаю, что беречь буду эту книгу как зеницу ока. Теперь я точно знаю, что в ее названии больше, чем я думал тогда, год назад. Я верю в пророчество. Верю, что придет время, когда ее необходимо будет прочесть. Когда найдется Тот, который способен остановить неминуемое. Возможно, для всей Земли. Возможно, он уже родился.
    Родился, вопреки всему, пришел на этот свет, когда его никто не ждал и даже не надеялся на его приход.
    Лежит сейчас и смешно агукает в детской кроватке, держа своими цепкими пальчиками меня и Наташку за пальцы.

    © IKTORN
    РЕАЛЬНОСТЬ - ЭТО ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ, ПОРОЖДЁННАЯ НЕДОСТАТКОМ АЛКОГОЛЯ В КРОВИ.

    Не говорите мне что делать, и я не скажу вам куда идти.

  5. #25
    Супер-модератор Аватар для serg.2
    Регистрация
    19.02.2008
    Адрес
    МО Одинцово
    Сообщений
    3,439
    Вес репутации
    18

    По умолчанию

    Июнь

    Голос в наушнике Bluetooth гарнитуры стал как будто тише. И интонация поменялась. Еще чуть-чуть. Вы замечали, что интонация в разговоре меняется постепенно? Незаметно. В начале ты разговариваешь с одним человеком, а в конце – совсем с другим. С чужим.
    - Ты очень хороший человек, но я больше так не могу, понимаешь? – После этой фразы он перестал ее слушать. Нет, голос шел фоном, фразы он тоже понимал, но до мозга они не доходили. Как будто ты слышишь иностранную речь и твоего знания языка недостаточно для того, чтобы досконально понять. Общий смысл ты ухватываешь, но не более.
    - … поэтому я считаю, что так будет лучше
    - Хороший монолог, Лен, браво. Только ты это, слова бы не тратила. – Он очень надеялся что со стороны его голос звучит безразлично. И холодно. И цинично. Ныть в трубку не хотелось. Хотя нет, хотелось. Но делать этого я не буду – сказал он себе. Закурил, чтобы успокоиться. Маленькая доза никотинового спокойствия. Иллюзия сбережения нервов. Хорошо что гарнитуру одел – мелькнула мысль где-то на заднем фоне разума. Гарнитурой он пользовался редко, предпочитая либо не отвечать на звонки, когда он за рулем, либо ехать с телефоном в руке. Постоянно висящий динамик на ухе раздражал.
    - Зачем ты так?
    - Зачем я как?
    - Я не хотела делать тебе больно
    - Да ладно, не распинайся. Слив засчитан – Мне по хер, сказал он про себя. По хер. Убедить себя не получалось. Ну может ее получится. – Удачи и все такое, Лен. – Твою мать, как на этой гарнитуре нажать отбой? Наушник запищал короткими гудками. Она отключилась первой. Ну и славненько.
    Честно говоря, он понимал, что так и будет. Знал, что она замужем и хорошо такие истории не кончаются. Всегда бывает кому-то больно. В данном случае только ему, так что можно сказать, что все кончилось малой кровью.
    Сначала успокаиваешь себя тем, что это просто увлечение, и оно пройдет. Потом говоришь себе, что это просто секс. А когда понимаешь, что ты влип, и влип серьезно, уже поздно. Тебе слишком часто говорят о любви, о том как ты дорог. И ты охотно в это веришь. Веришь и внушаешь себе, что так оно и есть. Мы сами ищем себе проблемы. Доверяемся людям, которым не стоило доверяться. Отдаем то, что не стоит отдавать. Потому что потом слишком долго восполняешь пустоту, не получив ничего взамен. Вернее нет – получив, но не то, что тебе нужно. И не в тех количествах. Ничем не подкрепленный, кроме слов и надежд, оптимизм снова и снова будет заполнять тебя, перед тем как резко взять и уйти. Испариться.
    “Ты мозг свой ставишь постоянно на ручник
    И думаешь, наверное, это делу поможет
    Но ты забыл - кто надел шоры на глаза
    Тому кнутом по хребту и в бока шпоры
    А ты, баран, все веришь в эти сказки
    Но ты не романтик, ты - жопа с глазами”
    – услужливо подсказали динамики магнитолы. Он прибавил звук. Выкуренный до фильтра бычок полетел в окно. На какие-то доли секунды он отвлекся и этого оказалось достаточно чтобы ситуация на дороге изменилась. Волга, ехавшая впереди затормозила (попыталась затормозить) с противным визгом стертых тормозных колодок. Он резко вдавил педаль тормоза, ступней почувствовав срабатывание ABS. Зрение отметило валяющийся на обочине скутер, тоненькую фигурку рядом и разбитое стекло. Видимо разбитая фара волги. Он остановился в нескольких сантиметрах от его бампера. Из Волги, слишком проворно для своих габаритов, уже вылез водитель. Когда Стас открыл дверь и вышел, водитель волги уже очень активно возмущался. Непонятно чем, потому что именно он врезался в девушку на скутере, которая ехала перед его машиной. Девушка – Стас отметил что она очень даже ничего – села и сняла шлем. Из носа текла струйка крови. Глаза не выражали ничего, даже испуга. Шок наверное – подумал он.
    - Ты овца, мля, куда ты лезешь? Пешком ходи, епт. Дура. Ты мне фару разбила. – То что девушка могла пострадать вовремя аварии водителя Волги похоже не смущало. Он даже не подумал подойти к девушке, спросить, как она себя чувствует, предложить помощь. Он стоял и говорил. Точнее, кричал.
    Стас прошел мимо него, сел на корточки
    - Ты в порядке?
    Девушка молчала. Пыталась сфокусировать на нем взгляд и молчала
    - Да хули ей будет то. Мозгов то нет, раз так ездит – водитель Волги продолжал монолог, который порядком надоел Стасу. Он чувствовал накатывающее раздражение. Злость. День обещал быть таким хорошим. До звонка Лены. А теперь еще этот урод орет над ухом, вместо того чтобы что-то сделать. Хотя такие как он в принципе неспособны сделать ничего полезного. Только обвинять в своих неудачах других. Всех кого угодно, кроме самих себя и своих кривых рук.
    - Рот закрой – негромко, но вполне отчетливо сказал он
    - Че?
    - Рот закрой, мудила. Ты в нее врезался, а не она в тебя. Поэтому просто заткнись.
    Мужик замолчал. Хотя он был гораздо крупнее Стаса, весь вид Стаса показывал решимость. Отсутствие страха и решимость идти до конца. А такие люди всегда пугают.
    - У тебя ничего не болит? Голова не кружится? – снова обратился Стас к девушке.
    - Нет.
    - Ну и славно. – Стас посмотрел ей в глаза. Зрачки были в норме, а сами глаза были зеленые. С каким-то неземным оттенком. Зеленые и мутные, вроде как болото, в котором хочется завязнуть.

    Стас допивал пиво. Машина стояла около кафе неподалеку от места аварии, но учитывая то, что ему сегодня пришлось пережить, он решил что одну кружку может себе позволить. Все равно это меньше чем разрешенные 0.3 промиле. Он задумчиво смотрел на девушку. Она казалось с огромным интересном осматривала интерьер зала. Водила головой из стороны в сторону, хотя они сидели тут уже больше двух часов. Лицо ее при этом как будто постепенно просветлялось. Как бывает, когда тебе рассказывают что-то принципиально новое, неизвестное тебе, но очень интересующее. Как будто она первый раз в жизни в кафе – подумал Стас. Подумал и тут же понял, что в голову ему лезет чушь, а девушка просто только что пережила аварию. Наверняка первую в своей жизни. И наверняка не последнюю.
    - Хочешь еще что-нибудь?
    - Нет - Она показала головой как бы в подтверждение
    Он начал искать взглядом официанта, когда зазвонил телефон. «Ленка» высветилось на дисплее. Ну твою мать то – подумал он с какой-то безысходностью. Хочется узнать как мне хреново? Быстро что-то. Он нажал клавишу сброса звонка и положил телефон на стол. Через две минуты он зазвонил снова. Мелодия песни «Вокруг Шум» Касты казалось, разбивала иллюзию, пытаясь вернуть Стаса в реальность. Он снова сбросил звонок и выключил телефон.
    - Почему ты не отвечаешь?
    - Не хочется разговаривать – пожал плечами он, надеясь что его жест выглядит безразлично. Очень надеясь
    - А ей хочется? – ее лицо выражало сильную заинтересованность. Чуть ли не впервые за вечер.
    - Наверное
    - А почему тогда ты не поговоришь?
    - Ни к чему.
    - Как странно
    Мимо проходил официант, и Стас остановил его, тронув за рукав.
    - Счет пожалуйста.
    Как хорошо что этот разговор закончился.
    Стас оплатил счет, и они вышли из кафе. Машина Стаса была припаркована около входа, и он остановился, понимая что надо прощаться. Такие моменты он не любил, потому что элементарно не знал что говорить и всегда терялся. Впадал в ступор. Потом в голову приходили столько удачных фраз, но это было потом. А девушка, не обращая внимания на то, что он встал как столб, направилась к пассажирской двери.
    - Здесь ведь пассажиры садятся? – казалось это была шутка, но лицо девушки осталось серьезным.
    - А скутер ты тут оставишь?
    Она только кивнула. Стас, пожав плечами, открыл машину, и они сели внутрь.

    Как-то само собой получилось, что они поехали к нему. Девушка не назвала адреса, и Стас, видимо от усталости, на автомате взял курс к дому. Когда понял что он вообще-то не один и почти незнакомая девушка неизвестно как отнесется к тому, что молодой человек поздно вечером везет ее к себе, было уже поздно. А она, казалось, нисколько не удивилась и не стеснялась такого развития событий. Просто сидела и с интересом разглядывала салон автомобиля, периодически переключая песни в магнитоле.
    Он припарковался и заглушил мотор, думая что сказать
    - Ты здесь живешь?
    - Да, вот в том подъезде
    Девушка не колеблясь пошла к подъезду, на который он показал. Стас, закрыв машину, пошел следом. Странно как-то – мелькнула мысль, но он слишком устал, чтобы ее развивать. Думать вообще ни о чем не хотелось.
    Дома, он налил девушке вина, а себе плеснул виски. Выпил, потом перемешал новую порцию с колой.
    - Ты же умыться, наверное, хочешь – спохватился Стас. – Прости, что сразу не сообразил.
    - Все хорошо.
    - Пойдем я покажу тебе ванную.
    После нее в ванную пошел он. Плеснул прохладой воды на лицо, пытаясь расслабиться. Усталость отступала, как бывает часто, когда ты оказываешься дома. В спасительной иллюзии четырех стен.
    - Как ты себя чувствуешь? Спросил он, зайдя в комнату.
    - Все хорошо – она слабо улыбнулась – Спасибо тебе за помощь
    - Да не за что. Налить тебе еще?
    - А можно мне того, что ты пьешь?
    - Виски? Сейчас – он пошел на кухню, чтобы взять стакан
    Когда он вернулся в комнату, она стояла около окна.
    - Что там? – он подошел к ней
    - Звезды – она ответила не сразу
    - Жалко что не падают, можно было бы желание загадать
    - А тебе не жалко звезды? – Она повернулась к нему. Лицо было непроницаемым, но глаза казались искренне недоуменными. И губы были так близко…
    Они словно изучали его. Поцелуй был очень медленным и нежным, она сначала была нерешительной и растерянной, но потом как будто вошла во вкус. Он провел рукой по ее спине, потом ладонь скользнула под кофту. Кожа была теплой. Теплой и манящей.
    - Как приятно – она слегка отстранилась
    - Пойдем на диван, там будет удобнее – он надеялся что голос прозвучал естественно. Виски казалось стучат от волнения.
    Ее тело было как будто сделано по лекалам. Или отредактированным каким-то редактором типа фотошопа, только для реальности. Настолько идеальное. Гладкая кожа, которую он не уставал целовать, грудь, которая казалось так и просит его ласки, каждый изгиб ее тела был словно волной- самой естественной и красивой волной мифического моря, светлые волосы – такие мягкие, когда их гладишь… Ее руки, робкие и нежные. И глаза. Глаза, светящиеся в темноте, как у кошки, хотя казалось минуту назад они были пустыми как высохшее озеро…
    - Люди такие сложные. Она лежала на спине с закрытыми глазами.
    - Ты о чем? – Стас повернул голову к ней
    - Да так – она помолчала, подыскивая слова – не бери в голову. Просто не думала, что будет так хорошо.
    Стас поцеловал ее плечо, и прижал к себе. Так они и уснули.


    Июль

    Она начала чихать как-то вдруг. Ни с того, ни с сего. Они гуляли около часа по парку, светило солнце – не агрессивно-жаркое, а именно ласковое теплое солнце – какое очень редко бывает летом в Москве. Как бы дополнением, приятным бонусом к этой погоде был выходной – что случается еще реже. И они выбрались в Измайловский парк. Здесь было на удивление мало людей и они, не торопясь, шли по безлюдным тропинкам. Как будто в лесу, в какой-нибудь глуши, а не в столице самой большой страны мира. Покой и умиротворение накатывали волнами и словно растворялись где-то внутри, заставляя забыть обо всех проблемах. И тут у нее как будто начался приступ. Обычно отрешенные глаза покраснели и слезились, она то и дело чихала.
    Сначала он не понял, потом взгляд упал на белый пух повсюду. У нее аллергия – догадался он.
    - Пойдем быстрей к машине
    Она остановилась и посмотрела на него как-то странно. Она всегда смотрела на него странно, как будто не понимая чего-то, а может наоборот – зная что-то, чего не знает он, но стесняясь рассказать.
    - А ты почему не чихаешь? – спросила она и снова чихнула.
    - У меня нет аллергии
    - Такое бывает? – недоуменно спросила она. Удивление казалось таким искренним.
    - Ты не в общине аллергиков росла? – засмеялся он, обнимая ее и увлекая к машине. – Пошли, а то тебе чего доброго плохо станет.

    В машине ей стало лучше. Стас открыл бутылку минералки и дал ей попить. Постепенно приступ прошел. Он нежно провел рукой по ее волосам, вспомнив вечер, когда они познакомились. Прошло уже полтора месяца. Они встречались все чаще и чаще. Она никогда не приглашала его к себе, и это его озадачивало, но навязываться и лезть с расспросами он не хотел. Как-то раз он не выдержал и спросил есть ли у нее кто-то еще, она ответила что нет. И он поверил. Если не веришь человеку, зачем тогда быть с ним? Наутро после той ночи она взяла у него номер телефона и позвонила через три дня. Они снова встретились, и она снова осталась у него. Он спросил как ее скутер? Все ли с ним в порядке, она же бросила его около кафе после аварии. А она просто махнула рукой. Мол, не стоит думать об этом. Все хорошо. Больше к эпизоду аварии они не возвращались. В конце концов им было о чем поговорить. О гораздо более важных вещах. Она расспрашивала его обо всем на свете. Как ребенок. Почему он не живет вот в этом красивом доме (показав рукой на высотку на Баррикадной), а в уродливой коробке на окраине? Почему у него именно такая машина? И именно такая кровать, и именно такой шкаф. Зачем ему бриться каждое утро. И так далее – все мелочи на свете. Как будто она шутила, но лицо при этом оставалось серьезным. Очень часто ему было сложно понять шутит она или нет. В такие моменты он как правило отшучивался, элементарно не зная как еще себя вести.
    А еще она рассказывала ему о звездах. Создавалось ощущение, что она знала о них все. Как будто ночное небо было ее миром. Домом, в котором звезды были ее соседями. Соседями, с которыми живешь всю жизнь и знаешь их как свои пять пальцев. Знаешь все про их жизнь, про их тяжелые и радостные моменты, про потери и достижения. Словно небо было для нее большой коммунальной квартирой. Странное хобби – изучать звезды, думал Стас. Сначала он решил, что она астроном или что-то в этом роде (в таких специальностях он не был силен и почти ничего об этом не знал), но она сказала ему что занимается статистикой. Скучная работа, прибавила она. Хотя иногда бывает очень интересно – сказала и посмотрела на него, как будто это он был ее работой. Сказала и поцеловала, так что он не успел ничего ответить. И забыл эти слова, как многие ее странные слова и поступки. В конце концов это всего лишь слова, и гораздо важней для него было то, что она к нему чувствовала.
    В такие минуты не думаешь о том, что все может закончиться – просто наслаждаешься каждой минутой. Каждым днем. Каждой неделей. Начало любой истории очень красивое, если это история о любви. Только потом нежные тона таких картин может испачкать темная краска обыденности, непонимания и многих других факторов. Но это потом, а сейчас они не учитываются. Много чего не учитывается и не замечается, даже в самых близких людях. Особенно если вы знакомы недавно и тебя еще держит облако эйфории. Вниз ты посмотреть еще успеешь, даже оказаться там. А когда ты еще побываешь так близко к небу? Поэтому он просто упивался близостью к ней.
    И она чувствовала то же самое. Он видел, что она к нему привязалась, но не понимал как сильно. Она была не из тех, кто показывает эмоции. Не потому что не доверяла – просто она так привыкла. Глаза редко светились, но внутри все пело. Черт, да даже плясало – так ей было хорошо. Лето принесло на своих иллюзорных крыльях мечту и отдало ей в руки. Отдало даром и теперь летало рядом, смотря, как она купается в этой мечте. Ныряет и выныривает. И снова ныряет, чтобы забыть обо всем остальном. Он рассказывал ей так много интересного. Рассказывал, даже когда молчал. Жестами, привычками, поступками. И глазами, с которых казалось можно считать любую информацию. Обо всем, что угодно. Стоит только посмотреть в них, и ты становишься обладательницей сакральных знаний. О которых он, возможно, сам не подозревал. Она знала об этом мире так мало – он ведь такой огромный. И непознанный почти никем, несмотря на все написанные книги и учебники.
    А она познавала его. Этот странный мир. И этого человека, который открыл ей двери к новым знаниям. Время шло вперед, а она как будто ставила его на паузу. И казалось что у нее это получается. Время останавливалось. Только для нее, но останавливалось. И то, что будет дальше, становилось абсолютно неважным. Как будто она стала невидимой для времени.
    «Мы с тобой хитрецы–невидимки,
    Нас не видно в сиреневой дымке
    Никто нас тронет, никто не найдет
    Но что будет с нами, если вдруг рассветет?»
    Ей так нравилась эта песня. Как будто про нее написано. И про него. Вот и сейчас она заиграла очень в тему. Словно поймав ее мысли. Она прибавила звук. И закрыла глаза, взяв Стаса за руку.


    Август

    «За невозможной высотой
    Среди разбитых звезд зеркал
    Есть место и для нас с тобой
    Пойдем со мной
    Я там уже бывал» - на фоне пел Дельфин.
    Лето приближалось к концу. Если точнее, оно почти кончилось. Завтра начнется осень, и, хотя, первые осенние дни еще будет тепло и сохранится иллюзия летнего времени, очень скоро листья пожелтеют, на время раскрасив собой серый асфальт города. Они были у него дома, Стас накрывал на стол, а она стояла у окна и смотрела в небо. Небо, которое еще было светлым, но уже очень скоро начнет менять свои оттенки. От палевого до темно-бардового. А потом, перейдя грань заката, станет темным. И оденет платье звездных узоров.
    Он этого не замечал, но сегодня она была грустной. Она всегда казалось какой-то отрешенной, погруженной в себя, но обычно ей просто было тяжело показывать свои эмоции. Хотя она старалась. Хотела, чтобы он видел, что она рада быть рядом с ним. А сегодня ей было грустно. Даже не грустно – больно. Хотя она думала что не знает как это – испытывать боль. Надо ведь как-то начать. Как-то сказать ему. Слова терялись. Все те слова, которые она запоминала так долго. А теперь они путаются и разбегаются. Гаснут как звезды утром.
    - Мне надо уходить.
    - Мы же только пришли, зачем? Что-то случилось? – Он был очень удивлен. И не понимал. Пока не понимал.
    - Мне нужно уйти совсем, понимаешь? Уехать.
    - Уехать? Куда? Зачем? – к слову «зачем» он почти кричал
    - не спрашивай. Просто так надо. Я сама этому не рада, но ничего не могу поделать. Мне нельзя здесь оставаться.
    Он закурил и отошел к окну. Она подумала, что никогда не видела как он курит в квартире. Она практически чувствовала как его руки трясутся.
    - Зачем?
    Она подошла к нему. Провела ладонью по щеке
    - Ты ведь даже не просишь поехать с тобой….
    - А ты пойдешь со мной? Ты правда хочешь?
    - Да куда угодно – рассмеялся Стас. Рассмеялся с облегчением. Он давно хотел переехать. Все равно куда, просто сменить обстановку. Отсрочить рутину на год-другой. Пока не произойдет привыкание к новому месту. Кто бы мог подумать, что я так к ней привяжусь – мелькнула мысль.
    - Я рада – девушка улыбнулась и сжала его руку. С нечеловеческой силой.
    - Эй, что ты делаешь? – недоуменно сказал Стас. Недоуменно и почти со страхом.
    - Беру тебя с собой, любимый – девушка ласково погладила его по щеке свободной рукой.
    - Не бойся.
    Глаза девушки как будто изменились. На меняющемся лице была радостная улыбка. Искренне-радостная. На ладони, сжимающей руку Стаса, очень быстро появились когти. И впились в его кожу около вены. Он закричал. А она подалась вперед. И обхватила руками его голову.

    Странно, что он испугался. Все это время он был таким смелым, таким решительным, а в последний момент, готов был сдаться. Какой громкий был крик. Громкий и до боли нечеловеческий. Впрочем, люди малодушны, она это поняла еще в самом начале. Начале того, что он называл летом. Когда ее прислали сюда, чтобы собрать данные об особях, населяющих планету Земля. Время для нее – для всех них – имело очень относительное значение. Было очень мимолетным. Но сейчас ей казалось, что с начала лета прошла целая вечность. И в то же время один миг. Она никогда не думала, что сможет рассуждать как люди. Маленький никому не нужный разведчик, которые тысячами перемещаются по галактике, собирая данные. В свою очередь, заложив в нее те данные, которые уже были известны. Такие, как аллергия на тополиный пух. Никому не нужные данные для центра статистики их планеты. А теперь пришло время сдавать эти данные в их центр обработки данных. Хотя ей так не хотелось возвращаться. Не смотря ни на что, она успела привязаться к этой планете. Ставшей ей почти родной. Даже нет – родной. Без всяких почти. Планета, которую так ругают люди. Загазованность, озоновые дыры, глобальное потепление – они всегда находят причины для недовольства. Даже в раю, если бы он существовал на самом деле, они бы нашли недостатки и плевались бы в молочные реки, придуманные или же самими. А ей здесь понравилось. И он… Кто бы мог подумать, что она тут влюбится. Полюбит человека. Она, которая не верила в любовь. Ну ничего, теперь все хорошо, он вместе с ней. Его сущность, его главная часть, то что отвечало за работу и функционирование его тела. То, что смешило ее, показывало новые места, рассказывало истории. То, что сделало его таким, какой он есть.
    Она обогнула лужу крови на полу, задев ногой валяющийся рядом череп. Пустой череп. Это всего лишь оболочка, подумала она. Мерзкая и никчемная. Он настоящий теперь со мной. Внутри меня.
    Внизу завыли сирены. Она пробыла здесь достаточно, чтобы понять, что это значит. Соседка снизу их вызвала, поняла она. Эта ненормальная старая сплетница, как называл ее Стас.
    Она подошла к окну. Ее глаза, почти всегда отрешенные и ничего не выражающие, сейчас светились. Как два ярких маяка. Ярких, теплых и манящих. Она (или оно) смотрела на небо. Когда в дверь начали стучать, сияние из глаз стало ярче. А потом сиять начала она вся. Сквозь кожу, которой, казалось, уже не было.
    Послышался звон разбитого стекла, и сгусток яркого света устремился к небу с огромной скоростью. Как комета. Или звезда, но не падающая вниз, чтобы исполнить людские желания, а летящая вверх, отобрав их. Или уже исполнив, что, в общем, одно и то же.

    (с) Хемуль
    РЕАЛЬНОСТЬ - ЭТО ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ, ПОРОЖДЁННАЯ НЕДОСТАТКОМ АЛКОГОЛЯ В КРОВИ.

    Не говорите мне что делать, и я не скажу вам куда идти.

  6. #26
    Супер-модератор Аватар для serg.2
    Регистрация
    19.02.2008
    Адрес
    МО Одинцово
    Сообщений
    3,439
    Вес репутации
    18

    По умолчанию

    Честь семьи Черроне.

    Старый Рокко Черроне сидит на крыльце своего дома и вздыхает. Перед ним простирается Читтальмаре, город песочных замков на непрочном берегу. Рокко любит свой город — но не знает, нужен ли ему еще. Раньше слава семьи Черроне выкатывалась из ворот Читтальмаре и громыхала по камням. Раньше мужчины Черроне не оставались без работы.
    Они всегда были тем, чем были, семьей вне семей; они убирали неугодных и давали детей в заложники на переговоры враждующих домов. Никто не убивал так быстро, чисто и милосердно.
    Черроне знали город лучше Дона, и лучше любой из древних семей, потому что сами были древнее. Они хранили Читту от заразы, как волки хранят лес. Словно лекари, знали, что лихорадит кровь в жилах их подопечных; хлещут ли те из кубков вино, кровь или власть. Знали родословные домов и родовые болезни.
    Впрочем, все это — воспоминания, засушенные, как давние цветы, хранимые в пахнущей шоколадом деревянной шкатулке памяти. Воспоминания о том времени, когда Читта была жестокой, но честной. И естественным казалось, что Черроне не переступают онесту. В семье говорили: «Ты забудешь об онесте, и Бог забудет о тебе». Но кто теперь беспокоится о чести — старики все переправились на тот берег, что такое онеста для их отпрысков? Те скупятся, посылают своих слуг делать то, что вовсе для их рук не предназначено. Вражда в Читте измельчала, карманы оскудели. И упираются главы семей, мол, устранять врагов — наше дело. Как же, думает Рокко. Никогда оно не было вашим.
    Ему грустно. Вместе с его семьей уйдет и дух Читты, города, где солнце, как алхимик, выпаривало золото из крови, где порочность цвела пышно и весело, белым ядовитым цветком наперстянки, где так веселились когда-то Рокко и его братья.
    А сыну его куда податься? В контрабандисты?
    — Стыд, стыд на весь наш дом, — вздыхает старик.
    — Ага, — говорит Зикко.
    Младший сын Черроне выходит из темноты в глубине комнат, опирается спиной о дверной косяк. Ветер треплет повязанный на шее шелковый платок. Зикко улыбается отцу. Его улыбка красива — как отблеск солнца на лезвии за миг перед тем, как оно входит в плоть, как рубин на кольце с ядом. При виде этой улыбки людям представляется узкий переулок и безлунное небо. Зикко — единственная радость отца. Старшие сыновья бросили ремесло. Рокко выгнал их из дому, сказал: «Здесь у вас больше нет семьи». Два тяжелых камня легли на сердце старого Черроне, да там и лежат до сих пор.
    Когда трехлетний Зикко, как все дети, гонялся за ленивыми голубями, а потом взял и свернул самому ленивому голову, Рокко счел это добрым знаком. От старших такого ждать не приходилось. В пять лет мальчик играл сам с собой в кальчо головой кухаркиной кошки. Малыш говорил мало, только когда совсем нельзя было отмолчаться. Братья его не любили, вот и играл один. Увидев это, Рокко отругал сына, что взял нож из кухни, и подарил Зикко его первый кинжал. Сердце Рокко, остуженное старшими, начало согреваться. В десять Зикко попросился с отцом на работу; тот не стал отказывать. А в двенадцать сын высунул язык и провел по чужому горлу красную черту, кривую и старательную, как первая написанная буква.
    Как-то утром к Рокко приходит человек. Обычный с виду, даже слишком обычный: камзол, и берет, и шпагу мог бы носить любой в Читте. Странный: Рокко его не знает.
    Человек говорит:
    — Я хочу попросить вас об услуге, маэстро Черроне.
    — Если эта услуга из тех, что я способен оказать — буду счастлив помочь вам, добрый синьор, — отвечает Рокко.
    — Боюсь, дело не из легких, — вздыхает незнакомец. — Часть заказа бессмысленна, часть противоречит онесте, а еще за часть лучше бы никто не брался.
    Рокко вскидывает голову:
    — Мы не делаем того, что противоречит онесте.
    Тогда человек тоже поднимает голову и глядит прямо в глаза Рокко. И так они стоят недвижно, друг против друга, и взгляды их сливаются в один. И старый Черроне понимает, кто перед ним.
    — Семья Черроне принимает ваш заказ, синьор, — говорит он чуть осипшим голосом. Незнакомец спрашивает:
    — Кто исполнит его? Вы или ваш сын?
    — Сын, — мгновенно отвечает Рокко. — Он талантлив. Вы не пожалеете.
    Перед тем, как пойти за Зикко, он кланяется:
    — Это большая честь для нас.
    Человек отвечает:
    — Я знаю.
    Рокко Черроне идет к младшему сыну, который в саду играет в «ножички», уклоняется от пары брошенных стилетов и говорит, что Зикко требует Король Убийц.
    Рассказывают, что Король не приходит к тем, кто ничего не стоит. Рассказывают, что Король — та же самая смерть, только переодетая и нацепившая маску. Но Рокко заглядывал смерти в лицо, знает, как она выглядит, — вовсе не похоже. Король — честный ремесленник и покровитель таких же честных ремесленников. Может, хоть он не даст, чтоб искусство их так легко забылось.
    Рассказывают, что Король Убийц является к юношам и старикам. Старики, если им удается выполнить заказ, могут безбедно уйти на покой, и слово «покой» имеет обычный смысл, а не тот, что придают ему Черроне. Но разве сможет Рокко жить спокойно, зная, что сыну его в Читте не находится места? А если Зикко угодит Королю, у него всегда хватит работы — пусть хоть сам Святой Чезаре сойдет с облаков и объявит вечный мир.
    Рокко не спрашивает о заказе. Не годится. Знают двое: заказчик и тот из Черроне, что берется за дело. Остальные — потом уже — могут догадываться.
    Зикко сидит на крыльце, чешет в затылке. Три фамилии назвал Король Убийц. Все бы хорошо, но первая из них высечена на могильном камне. Легко сказать — убей мертвого. Не такого, что гроб пустой на кладбище бросил, а сам рванул из города по тайным тропкам, чтоб не нашли, — это Черроне делали и будут делать. С другой стороны, люди верят: Черроне можно заказать и самого Всадника.
    Черроне отправляется к могиле. Ночной воздух пропах холодной землей и влажными лепестками. На нужной Зикко плите — букетик тусклых фиалок.
    Ночью сквозь землю просачивается, вытягивая длинные лохмотья, бледный неприятный призрак. Сипит — будто густой туман просачивается сквозь глотку:
    — Кто нарушает мой покой?
    — Какой покой? — спрашивает Зикко.
    Тот вглядывается. Узнает Черроне. И долго хохочет, бьет себя по истлевшим ляжкам, подлетая в воздух:
    — Тебе, что ли, меня заказали? Ой, не могу! Да если б я мог упокоиться по-настоящему — сам бы давно... Ой, не могу, не смешите мои кости.
    Дождавшись, когда призрак отпляшется, Зикко собирает силы и спрашивает:
    — Кто тебя так?
    — Фиалки! — взвизгивает тот вдруг. — Убери эту гадость с моей могилы, убери, уйди, отстань! Фиалки!
    И брызгами росы — был таков.
    Две ночи Зикко ждет, успевая понять молчание могильных камней и сравняться с ними по неподвижности. На третий к его мертвецу приходят. Парень чуть младше Зикко, тот сперва думает — сын, но жениться покойник не успел, и крестить ему не довелось. И откуда в благородной семье мальчишка, которому красное место — на площади Святого Брутуса? Может, с площади и ходит, носит цветы, никак не может распрощаться с покровителем? Бывает и такое в Читте — все бывает. Считается, любовь может победить смерть, но Зикко не верит. Отец говорит: чтобы стащить душу со Всадникова седла, нужно что-то куда сильнее.
    Юноша преклоняет колени перед могилой. Кладет свежие фиалки.
    Черроне приникает к дереву, прислушивается.
    — Вот, я принес тебе цветы... папа.
    В тихом голосе — яд, а не любовь. Зикко перестает удивляться.
    У разверстой могилы не стояло ни жены, ни сына. Покойник не был женат, а бастардов на похороны не пускают. Зикко выскальзывает из-за дерева, трогает мальчишку за плечо. Тот поднимает глаза — без страха. Шесть семей знают Черроне в лицо, а таким, как этот, не надо — их в портовых кварталах каждый день режут по медяку за десяток.
    — Пойдем, — говорит Черроне, зная, что мальчика легко будет увести. — Пойдем, вином угощу.
    В темной таверне бастард глотает дорогое, непривычно крепкое вино. Давится, но глотает — пока наливают... Зикко тоже давится — ищет слова. Спрашивает:
    — Зачем проклял?
    — А ты не проклял бы? Он обманул мою мать. Она простила. Пусть. Я же не просил у него фамилии. Не просил в благородный дом войти, ковры запачкать. Моя мама болела... А ведь это его кровь здесь, его! — он тянет руки к лицу Черроне; бледные вены перечеркнуты облупленными браслетами, рукава пахнут дешевыми духами. — А что я мог? Мама болела, брат болел... Я много не просил, я взял бы от него что угодно, хоть медную монету, даже если б он кинул ее на мостовую...
    — Ага, — кивает Зикко.
    — А потом... когда они умерли... Я сказал ему... да, да, я его проклял! Я сказал — не будет тебе покоя, пока я жив. Думал, найду оружие... думал... а он возьми и откинься. Но теперь он не спит, я знаю, что не спит. А что самое смешное, благородный синьор? — безудержный пьяный смех. — На его могиле... кроме моих фиалок... больше цветов не бывает!
    — Ага, — говорит младший Черроне.
    — Я уеду, — полушепчет бастард, вдребезги пьяный, не заботясь уже о собеседнике. — Через два дня «Аббанданца» уходит к Дальним Землям... матросы всегда нужны, я знаю... А он... пусть лежит, дожидается, чтоб сын вернулся. Единственный сын!
    Вот как все просто, думает Зикко. Он терпеливо ждет, пока мальчик допьет свой последний бокал.
    Бедняк в самом деле уплывает на рассвете; морю нет дела до фамилии, оно берет всех, и всегда принимает тех, кого ему поручают Черроне. Зикко смотрит, как последним воспоминанием расходятся пузыри над телом, и тихонько, спотыкаясь, читает молитву, которой научил его отец. Пусть волны отнесут несчастного к его семье. Говорят, на том берегу людям нечего делить, Зикко не понимает — как это, но сейчас ему хочется, чтоб так и было.
    По небу прогуливается босая расхристанная луна. Зикко возвращается домой. Думает — хорошо быть своему отцу законным сыном. Настоящим сыном.
    Старый Рокко поздно сидит в гостиной, раскладывает всем родителям известный пасьянс: все будет хорошо — не будет, вернется целым — не вернется. Ночь уже.
    Ударом грома хлопает дверь, Зикко появляется на пороге. Воротник испачкан чужой кровью. Бурчит:
    — Устал...
    И наверх — к себе, ступая тяжело, будто забыл избавиться от трупа и до сих пор волочет его на плечах.
    А Рокко — что Рокко? Пасьянс не выходит, он рассеянно тасует карты, кличет слугу — проснется эта бестолочь, жди, — сам себе наливает вишневки, да не идет вишневка. Лестница знакомо скрипит, провожая его к сыну. В бывшей детской по-прежнему три кровати, но занята лишь одна. Зикко спит тяжелым, жадным сном, как умеют только дети, вцепившись в подушку, сбив одеяло вниз, так что оно едва накрывает пятки. Рокко стоит у двери, сглатывая подступившую к горлу нежность. Приближается, поправляет одеяло. Тихонько подбирает с пола брошенную одежду — отдать слугам, постирают. Выходит на цыпочках.
    Дочери — те пусть достаются матерям, а сыновья — совсем другое, их будто сам под сердцем носишь. Он плевал на дорогу вслед Дженко и Ческо, а сам предвкушал втайне, как примет их обратно, в кровь избитых жизнью и разочарованных.
    Сыновья не боялись потерь. Они совсем недавно сбросили кожу, превратившись из детей во взрослых, и им казалось, что и остальное можно так же легко скинуть с плеч. Сколько нужно было собирать его отцам и дедам — песчинка к песчинке — чтобы дом Черроне выстоял, чтобы до него не дотянулись волны вечно плещущегося над душой моря. А сыновья его — точно сорванцы на пляже. Мимоходом, не глядя, разворотили замок, несколько ударов — и стены разбиты, превратились в желтое марево. Все, что творил и берег Рокко, у этих проскользнуло сквозь пальцы. Разве это не предательство?
    Но он готов был простить старших сыновей — ради младшего. Потому что Зикко не побрезгует измазать руки в песке. Он отстроит замок, огородит рвом, будет следить.
    Но мальчики не вернулись. Не мальчики — теперь уж.
    За завтраком Рокко спрашивает у сына:
    — Сделал?
    — Ага, — отвечает Зикко.
    Черроне не нарушают онесту. А если нарушают, то так, чтоб не придрались. Но по онесте — женщин не убивают, и что делать Зикко, если Король назвал ему фамилию Бастарагации?
    Не иначе — солнце нагрело богам головы, иначе они не сделали бы Синьору женщиной. Синьора ездит по городу одна и без вуали, заходит в игорный дом, обыгрывает мужчин в карты и во все, во что им придет в голову сыграть. Сама правит лошадью, правит семьей. Будь жив ее муж, старый Бастарагацци — не допустил бы такого. Но где он — можно бы спросить у рыб, а толку? Рыбы давно уж объели его плоть, море подлизало, что осталось, но с тех пор было столько обедов, разве им упомнить? И вспомнят — не скажут...
    Вроде бы и знают в Читте, что не сам старик упал в море, а те, кто не знает, слышали, а тем, кто не слышал, это не мешает болтать.
    О чем только не болтают в Читте.
    У Черроне не принято развлекаться, пока работа не закончена, но Зикко идет в бордель. Идет и находит там одну — немолодую, в треснутой маске красавицы из балаганной пьесы, — единственную, кто знал мужа Синьоры лучше, чем сама она знала. Единственную, кто мог в ту ночь выбежать за ним на улицу — добежать до берега — увидеть.
    — Знаешь? — спрашивает Зикко. Говорить ему трудно, и он помогает себе золотом.
    — Знаю, — кивает девка.
    — Никто его не толкал.
    — Я-то видела, — качает головой девка. — Я видела. Не слепая, поди уж. И не дура.
    Синьора хмурится:
    — И чего ты от меня хочешь?
    — Могу продать вам имя, — говорит девка, непристойно перекатывая в губах сигару. — А могу — дальней семье вашего муженька. Вот уж кому будет интересно.
    — Что ж ты раньше молчала?
    — Раньше, — вздыхает красотка, — я могла заработать по-другому.
    — Не здесь. Я найду деньги...
    — А потом кто-нибудь найдет меня, — хрипло смеется девка. — Только я не одна знаю. Знают Черроне. Но они умеют молчать. И будут молчать, пока я жива.
    — Я найду деньги, — повторяет Синьора.
    Казалось бы. Пусть пролает еще одна собака — здешнему ветру не привыкать, унесет и это. Но Синьоре неуютно. Старый Энцо Бастарагацци снится ей до сих пор. Энцо, забравший ее из семьи, из которой никто другой не взял бы. Энцо, видевший все за свою долгую жизнь, и в их первую ночь смотревший на Синьору так, будто до нее ничего не видел. Энцо, который не знал, что ей хотелось большего. Бедный старик, как-то ночью поскользнувшийся неловко и упавший в море.
    Послать в бордель вместо себя Синьоре некого. Идет одна — без слуг, в мужской одежде и шляпе, простеньких, без цветов семьи. Только девка сама и знает, кого ждать. А остальные — видели, как по лестнице всходит мужчина. Что за женщина оденется в плащ и шляпу? Что за женщина поднимется в комнату в доме, куда и за порог переступить стыдно?
    Хорошо обманывать судьбу, пока она не обманет тебя.
    — Надо же, не соврали, — девка с уважением смотрит на деньги.
    А Синьора глядит на нее и думает с глупой обидой: вот от кого Энцо шел в тот вечер.
    Так думает Cиньора; и оттого не сразу понимает, что стоит спиной к окну. Поздно понимает.
    Пущенная с улицы стрела входит под лопатку одетого в черное мужчины.
    Онеста запрещает убивать женщин. Но онеста не говорит, что нельзя ошибаться.
    Зикко стоит перед отцом и смотрит в землю.
    — Не могу, — повторяет.
    Рокко чувствует: если еще один камень ляжет на сердце, оно не выдержит. Лучше б ты ушел тогда, с теми двумя. Лучше б мать родила тебя мертвым. Чтоб не давал ты мне такой надежды.
    — Ты хоть понимаешь, — говорит он, — что Королю Убийц не отказывают?
    Сын кивает. Хоть денег и не взял — но заказ принял. И по всем законам обязан выполнить.
    Так нет. Кишка тонка. Видно, навел кто-то порчу на Рокко Черроне. Слабое у него оказалось семя.
    — Понимаешь, что он с тобой сделает?
    — Ага, — говорит Зикко. Сглатывает. — Пусть... лучше со мной.
    — А о чем ты думал, — через силу уже спрашивает Рокко, — когда соглашался?
    В ответ Зикко валится на колени — резко, будто его ударили по ногам. И молчит.
    — Трус, — говорит Рокко. Старших сыновей он в душе не проклял, а этого — готов. И пока черное, вязкое не сорвалось, не обрушилось на Зикко, он цедит торопливо:
    — Убирайся. Пускай с тобой будет, что будет. Я тебе больше не отец. У тебя здесь нет семьи. Убирайся.
    Зикко поднимается, отряхивает колени. Дергает концы шейного платка.
    — Как скажешь, — на губах начинает лепиться слово «папа», и мальчик прикусывает губу. — Как скажешь.
    Он поворачивается и уходит. Старый Рокко возвращается в дом, где в верхней спальне теперь будут пустовать все три кровати.
    Взвыл бы, да стыдно.
    Вставать с похмелья трудно. Внутри все колышет и волнуется, будто желудок превратился в трюм захваченного штормом корабля. Таким Рокко поднимается наутро; хватается за спинку кровати, голоса едва хватает позвать слуг и попросить воды.
    Лучше б, думает он, глядя на отразившегося в тазу косматого красноглазого старика, и вовсе не вставать. Незачем теперь.
    Вдруг — рябью по воде — кто-то чужой в комнате. Рокко оборачивается — нет, не чужой. Будто снова глядит на свое отражение, в собственные глаза, помолодевшие вдруг на целую жизнь. Невольно замечает — ведь вошел, поганец, так, что я не заметил...
    Зикко говорит:
    — Ты сам сказал, что больше мне не отец.
    В руке у него — тот самый первый в его жизни кинжал. Рокко-то думал, сын давно уж затерял его, как за детьми водится. Вот, значит, что потребовал Король Убийц.
    В онесте сказано — нельзя выполнять заказы на собственную семью.
    А ведь он уж совсем разочаровался! Хорошо умирать с легким сердцем, еще лучше — когда сердце наполнено гордостью, как у Рокко. Умница его мальчик, умней своего старика, все сделал правильно. И застал его, стреляного воробья, в таком беззащитном положении. Конечно, захоти Рокко по-настоящему, отвлек бы, успел бы дотянуться до стилета, что всегда под подушкой. Но ведь — сын. Один раз можно смухлевать, и Король Убийц посмотрит сквозь пальцы.
    Зикко глядит на отца и улыбается. Не обычной своей улыбкой, что зияет пустотой, будто ухмылка Тихого Всадника, а совсем, как в детстве — когда оседлал деревянную лошадку и радовался: «Смотри, папа! Смотри, как у меня получается!».
    И старый Черроне кивает ободряюще — получается, малыш, — но сказать: «Я тобой горжусь, сынок» у него уже не выходит.
    Зикко рывком притискивает к себе отца, и его взгляд погружается в отцовский, отражая его точно, как капля воды могла бы отразить другую. Рокко спокойно оставляет этот мир сыну — тот не осрамил его перед Королем убийц. Зикко понесет дальше их почти забытое искусство, он сохранил честь семьи. Честь — нечто куда более долговечное и дорогое, чем жизнь.
    Кому это знать, как не Черроне.

    © И. Голдин
    РЕАЛЬНОСТЬ - ЭТО ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ, ПОРОЖДЁННАЯ НЕДОСТАТКОМ АЛКОГОЛЯ В КРОВИ.

    Не говорите мне что делать, и я не скажу вам куда идти.

  7. #27
    Супер-модератор Аватар для serg.2
    Регистрация
    19.02.2008
    Адрес
    МО Одинцово
    Сообщений
    3,439
    Вес репутации
    18

    По умолчанию

    Девятый день...


    Он проснулся, подошел к окну. Утро слеповато щурилось сквозь складки серого тумана. Во рту было сухо и как то сильно хотелось кофе. Вчерашний день помнился смутно. Вернее совсем не помнился. Особенно последние события. "Зачем я так напился?",- мысли звенели в голове и вызывали какую-то тягучую боль. Как будто их тянули из мозга с помощью железных крючков. А картина за окном вовсе не вызывала никаких радостных чувств. Да еще и эта гостиница. Как он в ней очутился? Маленькая комната. Старый холодильник. Телевизор, каналы на котором переключались исключительно с помощью плоскогубцев. Оцарапанный старый телефон с дисковым номеронабирателем. Список сервисных номеров на заламинированом листке бумаги. Запах. Запах такого -же старого секса. Иначе не скажешь. И среди этого всего репродукция Моне "Поля в Живеньи" криво вырезанная из древнего журнала для домохозяек. И венчало натюрморт в красках немытое окно в облупившейся деревянной раме. Бывает же так когда внешняя обстановка совершенно отражает внутреннее состояние.

    Он открыл холодильник. Из его затхлых глубин на него одиноко пялился кефир в странной таре. Это не был пластиковый пакет, и даже не картонная коробка. Это была бутылка старого советского образца с крышкой из фольги. Давно исчезнувшая тара. Он достал кефир, вскрыл крышку проткнув ее пальцем, отпил. Кефир был свежий, жирный и что самое главное прохладный. Как раз то что ему было нужно. Сделав несколько глотков, он снова вернулся к окну. Тот же туман. Кисельный. Даже какой то неестественно плотный. Через него ничего не было видно вовсе. Даже звуки казались приглушенными. Вернее даже не звуки. С улицы слышались какие то голоса. Тихие, как шепот. Разобрать их было невозможно. Но их было много. Сливаясь вместе, они походили на шум далекого водопада.

    Это место начинало походить на завязку фильма ужасов. Сейчас придет тот придурок в хоккейной маске и сделает из него колбасную нарезку своей бензопилой, или что там у него в качестве инструмента. Представив эту картинку он улыбнулся про себя.
    Включил телевизор. Черно-белый монстр неизвестной марки бодро затараторил голосом ведущего программы "Поле Чудес",- "… Черный ящик в студию!". Странно. Он давно не смотрел телевизор. А зачем? Новости можно посмотреть и в интернете. Собственно там же можно и фильмы посмотреть. Компьютер занял собой все ниши. И развлекательный и коммуникационный центр. Но она отчетливо помнил, что раньше эту передачу показывали по вечерам. Что то поменялось наверное. Ну и пусть. А вот человеческий голос в комнате как то согревал что-ли. А то эта тишина и туман за окном.
    Внезапно раздался телефонный звонок. Старый аппарат затрясся от дребезжания мощного зуммера, а у него от неожиданности перехватило дыхание. Он снял трубку.
    - Да?
    - Антон Николаевич?
    - Да.
    - И правда кто это еще мог бы быть в номере 777.,- голос в трубке был скрипучим старушечьим и еще каким то, наглым что-ли.,- так вот Антон Николаевич. Вам назначено!
    - Что назначено?
    - Разумеется встреча. Вы же сами вчера тарабанили в ворота с требованием предоставить вам адвоката.
    - Какого адвоката? Я что то натворил.
    - Разумеется натворили, секундочку,- в трубке что то захрустело или зашелестело.,- вот... Вчера 12 дня месяца Авива, поминая Господа всуе, уснул в сугробе. С привратными стражами ругался по матери, требовал еще ликера и грудастую блондинку. Плевался и обзывал псами. После, обнаружив недюжинное рвение, сломал шкап красного дерева собственной головой, после чего был препровожден в номер до прихода в чувство…
    - Позвольте, какими привратными стражами? Какой шкап? Какой ликер и блондинки? Вчера я был трезв!
    - Ну знаете ли, если я каждому преставившемуся буду открывать на все глаза, у меня никакого терпения не хватит. Даже ангельского. В общем вам назначено! Выходите, вас ждут…,- трубка прерывисто загудела.

    Замок в двери щелкнул и она со скрипом открылась. Он подошел и с опаской выглянул в коридор. Полутемный, он вовсе не выглядел привлекательнее комнаты где он находился. Затертая ковровая дорожка, до потолка выкрашенные темно зеленой краской стены.
    "Суперприз- микроволновая печь!" срывающимся голосом заорал телевизор. "Черт!,- подумал он подпрыгнув от неожиданности,- дурдом какой-то!".
    - Не дурдом, а дом ожидания,- Тихий тоненький голосок донесся из холла в конце коридора.,- присоединяйтесь ко мне, Антон Николаевич. Нам есть таки что с вами обсудить. Выходите уже из своей комнаты, ваша нерешительность ворует мое драгоценное время.
    Он вышел, подперев дверь стулом, мало ли что еще может произойти в этом странном месте, и пошел в ту сторону откуда доносился голос. В холле на диване его ждал немолодой человек в ярмолке явно покрывавшей лысину и потертом полосатом пиджаке.
    - Ну вот, вы таки решились!, привстав с дивана и протягивая к нему руку заговорил человек,- Разрешите представиться, Михаил.
    - Антон,- он пожал суховатую руку.
    - Ваше имя мне известно. И еще известно кое что. Но об этом позже. Как вам было уведомлено, я назначен вашим адвокатом. А дело нам предстоит то еще. Это уж поверьте, не фунт изюма на фунт мыла на Привозе сменять,- Михаил противно хохотнул,- хотя в свое время я еще не такие дела проворачивал. Помнится мне в двадцатом как я пощипал ту вдовушку. Песня… Я ей продал брагу под видом керосина. Знаете ли в то время керосин был в дефиците. А мне повезло. Вдовушка была напрочь лишена соображения. Она понюхала брагу и говорит, что это мол вы мне такое подсовываете, а я ей, новая разработка немецких химиков. Прямо из берлина контрабандой. Одного шкалика хватит чтобы ваш примус горел до второго пришествия, ну может конечно не настолько, но вот годов на пять хватит. Я сам только таким и пользуюсь. И поверьте. Такого гешефта вы еще ни разу не видели… Ну вот она и купила у меня это полведра в обмен на очень недурную брошь с аметистом.
    - Кто вы?
    - Ну я же сказал вам. Я адвокат. А перебивать вовсе некрасиво. Разве ваша милая мамаша вам такого не говорила? Перебивать это значит не уважать человека. Помню вот в семнадцатом…
    - Черт подери! Кто вы такой? Какой адвокат?
    - Ну… тише,- Михаил оглянулся по сторонам,- вы про черта то осторожнее. А то мне сложно будет вас защищать в суде.
    - Да в каком суде? Где я? Куда я попал? Что со мной? Хоть кто то мне объяснит что здесь происходит?
    - А вы не поняли до сих пор? Вы умерли...

    - Позвольте… Как это умер?
    - Обыкновенно, насмерть умерли. Так все делают рано или поздно. В вашем случае получилось рано.
    - Но как же? У меня еще столько дел. Во вторник встреча с издателем…
    - Ну знаете ли, возможно что у вас действительно осталось много дел, но это уже не ваша головная боль. А вот вместо издателя, вам придется поговорить с Создателем. Хотя конечно не с ним самим, а его представителем. Ну знаете как это на земле бывает. Разделение ветвей власти. Исполнительная, законодательная и судебная.
    - Бред какой-то… я не мог умереть.
    - Молодой человек. Посмотрите на мои седые пейсы и удостоверьтесь, я давно живу. И уже давно здесь. И уже давно адвокат. Я видел разное проявление отчаянья, а ваше не самое плохое. Но все же я вам советую выпить пару глотков вот этого,- он протянул открытую серебристую флягу. Антон принюхался. Пахло ванилью, мятой и еще чем то неуловимым но манящим.
    - Да не сомневайтесь. Это не самогон. Это Амброзия. Есть у меня один знакомец в Кущах. Там ее и производят. Он когда-то давно был моим подзащитным. Его дело было посложнее вашего. Он умудрился обворовать старушку, пока переводил ее через дорогу. Случай безнадежный. Судья бы его отправил вниз по лестнице навечно рвать себе волосы на груди от тоскливого завывания всяческих уродов. Но я его вытащил. Старушка то была квартирной хозяйкой. Алчной и бессовестной личностью. А мой подзащитный был беден. Он и здоровье свое поправил, а Создателю очень нравятся те которые следят за собой, и не дают себе умереть подольше, и выступил в роли карающего меча. Старушка давно заслуживала хоть какого-то наказания. В общем его впустили в Кущи, а он из чувства благодарности нет-нет да и перекинет мне флягу другую этого дивного напитка. А стражи, какими бы беспристрастными они не были, немного прикрывают глаза на это маленькое нарушение. А я имею возможность немного приводить в чувство новоприбывших. Пейте не бойтесь. Даже если это и отрава, то мертвее вы уже не сможете стать.
    Он снова противненько хохотнул. Наверное он так часто шутил.

    Антон пригубил флягу. Напиток был действительно ни с чем несравнимым. Он был настолько легким, что казалось ты не пьешь, а вдыхаешь потрясающий аромат. Один, второй вдох и становится так приятно. Просто неописуемо. Тепло и спокойно. И все проблемы, заботы, вопросы отходят на второй или даже на сорок четвертый план растворяясь в тумане снаружи, сливаясь и теряясь в многоголосии это странного места. Даже стены окрашенные до самого потолка перестают оказывать такое гнетущее воздействие.
    - Эй, хватит вам пожалуй. Вы так все выпьете, а что мне потом делать? Таких как вы еще будет много… Как, вы немного пришли в себя?
    - Какой чудесный напиток! Где вы говорите его делают?
    - Я же вам говорил, в Райских кущах. И если нам удастся выиграть сегодня процесс, то вы сможете его вкушать там беспрепятственно. Еще там по желанию выдают или арфу или бубен.
    - Для чего?
    - Чтобы музицировать разумеется. Создателю нравятся музицирующие души. Но для этого нужно будет немного постараться. Хотя думаю с вами проблем не будет. Суд пройдет без сучка, без задоринки…
    - Расскажите мне о каком суде вы говорите?
    - Ну как о каком? Вы же умерли? Умерли. Сюда попали? Попали…
    - А что это за место?
    - Ну кто как его называет. Кто говорит что это преисподняя, кто еще как. Мне больше нравится место ожидания. Сюда все попадают сначала. Здесь всем дают адвоката, и назначают суд. А на суде уже принимают решение чего с тобой делать. Или вниз, жалеть себя и других, или вверх пить амброзию и музицировать.
    - А мой суд когда? Сегодня. В этом месте всегда сегодня…
    - А ты то кто?
    - Ну что вы опять? Я адвокат.
    - Но вы же не там не там.
    - Ну да. Есть такое дело. Как говорила моя мама, Шлимазл, неудачник. Моя книга жизни потерялась. Я в концлагере помер. А те которые так замучены были несправедливо становятся адвокатами. Кому как ни нам, прошедшим столько мук при жизни иметь право оправдывать человеческие проступки. Да, молодой человек. Застрял я здесь и похоже навечно. Но тоже ничего. Зато я всех знаю и внизу и вверху.
    - А там внизу ад?
    - Ну так говорят. На самом деле там нет ни сковородок ни чертей. Есть правда один, который против воли Создателя решил построить свою вотчину. А как этот мир разделить? А вот никак. Теперь он там внизу вроде как главный.
    - И что там происходит?
    - Да ничего особенного. Воют. Им там постоянно кино показывают про то как наверху с титрами почему они не попали туда. Вот и воют. А что в комнате неслышно было?
    - Ну да я слышал какие то голоса.
    - Так это они и есть. Там тоже что-то вроде амброзии и арф. Только они называются водка и балалайка.
    - А как проходит суд?
    - Обыкновенно. Когда преставившийся готов, его приводят к воротам. Петр, ну тот который по эту сторону ворот вроде как главный открывает книгу жизни и читает.
    - Что все читает?
    - Да нет. Тут ни у кого терпения не хватит. Читает только самое интересное. Самое противное что ему покажется. А подсудимый, то есть его адвокат, за него оправдывается. Бывает иногда очень интересно. Да не бойтесь вы так. Юношеский онанизм не обсуждается. Также как воровство по необходимости и даже убийство по случайности. Пошутить на эту тему конечно может. Тоже ведь человек.
    - А я уж переживать начал.
    - Но вы то ведь никого не убивали. С барышнями бывало, да и по шалости зубную щетку из магазина утащить. Нечего вам переживать. Пройдете вы ворота. Потом же про меня не забудьте только. Мне то чего. Флягу- другую амброзии…
    - А как узнать готов ли я к суду?
    - Да позовут вас. Им там все виднее. Хотя не понимаю почему.

    А потом они еще долго болтали. Михаил все норовил рассказать какую-то скобрезную историю из своей бурной молодости. А Антон думал о своем делая вид что очень внимательно слушал. Сколько времени прошло… Пожалуй нисколько. Не было тут времени вовсе...


    (с) Antti
    Последний раз редактировалось serg.2; 20.09.2009 в 21:05.
    РЕАЛЬНОСТЬ - ЭТО ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ, ПОРОЖДЁННАЯ НЕДОСТАТКОМ АЛКОГОЛЯ В КРОВИ.

    Не говорите мне что делать, и я не скажу вам куда идти.

  8. #28
    Супер-модератор Аватар для serg.2
    Регистрация
    19.02.2008
    Адрес
    МО Одинцово
    Сообщений
    3,439
    Вес репутации
    18

    По умолчанию

    Девятый день, продолжение.

    А потом за ними пришли. Какой то здоровенный афро кто-то в белом балахоне на манер КуКлуксКлана. Грянул гонг афро кто-то гаркнул что-то неразборчивое и их повели по коридору к выходу. Коридор был не то что не длинный, казалось что выход сам приближался навстречу идущим. Прямо как в фильмах. Сияющее нечто заполняло пространство в конце коридора настолько что кроме ослепительного света ничего не было видно. А потом они вышли на небольшую площадь перед воротами. Ворота были огромными. Уходящие в туман ажурной вязью кованной стали поверх массивных шоколадного цвета дубовых досок. Ворота стояли сами по себе. Никакой ограды не было. Туман справа и туман слева.

    У ворот стояли такие же темнокожие стражники с пылающими мечами на изготовку.
    - Кто это,- тихо спросил Антон
    - А, это ангелы,- в полный голос ответил Михаил,- не бойся при них говорить, они все равно ничего не понимают в человеческой речи.
    - А почему они черные?
    - Ну это старая история. Знаешь ли, рядом с Создателем постоянно какое то сияние. Ну это или для того чтобы быть таинственным, или он и вправду не хочет своего лица никому показывать, чтобы с него образов не рисовали. В общем ангелы в начале были белые, как на рисунках их изображают. А потом загорели. Текли века от сотворения, и этот загар так и прилип к ним навечно. Вот и ходят как чумазые.
    - А почему они не понимают человеческую речь?
    - Да просто для того чтобы такие как ты по пьяной голове сюда попавшие, не дразнили их своей руганью.
    - Я ругался когда сюда попал?
    - А тебе не говорили? Ругался как сапожник. Я сначала когда услышал, подумал что снова какой то моряк попал. Тут бывают частенько. Кого в драке порежут, а то и целой коммандой во главе с капитаном. Так они от шока такие слова привратникам говорят, что если бы не ворота через которые звук не проходит, то небеса бы в трубочку свернулись. А ангелы, они хоть и бесполые, но у некоторых нервишки за тысячелетия стояния при вратах поизносились. В былые времена, пока у них способность понимать людей не отобрали, рассказывают что они с мечами даже на землю приходили. Мертвые им наговорят гадостей. А что ты им сделаешь? Вот на живых и вымещали свой гнев. Характер то у них такой же как у Создателя. Крутого норова ребята. Почти у каждого народа на земле остались истории про эти набеги. Где города пожгут, где потоп устроят где голод или чуму какую. А потом все эти толпы, образовавшиеся в результате подобных походов стоят тут под воротами. А бюрократия как ты понимаешь здесь та еще. Пока по одному вызовут, пока книгу прочитают… Вот тогда и гостиницу построили, в которой мы встретились. А у ангелов отобрали возможность человеческую речь понимать. Теперь как кто лезет с руганью, того сразу в комнате запирают. А комнаты сами под человека подстраиваются. Обстановка там и все такое… Ну чтобы и комфортно было ждать ну и чтобы не расслаблялся.
    - У меня был холодильник и кефир в нем.
    - Вот и я о том же. Кому кефир, кому воды, кому еще чего подсунут чтобы легче было.
    Тут провожатый что-то проорал и открылась маленькая калитка в воротах. Оттуда вышел пожилой мужчина среднего роста.
    - Ну что, уважаемый,- он обращался явно к Антону,- начнем потихоньку. Или как вы там на земле сейчас говорите.
    - Вздрогнули,- непроизвольно ответил Антон.
    - Я Петр. Ну или апостол Петр. Еще меня называют первым Папой, только я этого не люблю. Просто Петр будет приятнее. А вот и ваша книжица,- непонятно откуда Петр достал книгу, натянул на нос круглые очки в тонкой оправе и принялся листать…

    Перечень разнообразных грехов, грешков и просто шалостей, выуженный Петром был внушительным. Михаил зря успокаивал Антона по поводу юношеского онанизма. Петр выудил и ее. Оправдывал Антона действительно Михаил. Сам Антон стоял как в оцепенении не в силах проронить не слова . Большинство оправданий было типа, С кем не бывает, почтеннейший господин судья. И как ни странно оправдание принималось. От списка маникюрными ножницами отрезалась очередная полоска бумаги с очередным грехом и не успев долететь до земли сгорала даже без пепла.
    - А вот скажите мне любезнейший, чем вы можете оправдать недописанный роман? недолюбленную жену и недостроенный дом?
    - Так не было у подсудимого дома, и жена ушла давно. И роман он дописал. У него встреча с издателем должна была случиться, а он вот к нам попал.
    - Ай-яй яй… Выходит что и не сделали вы ничего такого выдающегося! А я уже и с Тарковским здесь договорился что по роману этого самого Антона нужно срочно снять фильм. А то сюжет больно интересный. Да… Роман то на самом деле не дописан. Там троеточие в конце. И никак не допишется.
    - Позвольте, господин судья, для того чтобы дописать, такое сильное пережить нужно.
    - Да. Незадача… Что скажете Антон Николаевич? Что делать то будем?
    - Отпустите меня назад,- Уста Антона внезапно разомкнулись. И действие амброзии резко закончилось. Пропало чувство безмятежного покоя и пришел липкий страх.,- У меня встреча с издателем, нельзя мне умирать.
    - Никуда я вас не могу отправить, - Петр с хлопком закрыл книгу, - вниз, ничего вы такого не сотворили, да и вверх вы тоже недотягиваете. Отправляйтесь обратно. У вас есть девять дней. Допишите свой роман как положено, потом и поглядим. А еще… Не забудьте дожить уже что ли...
    Петр поклонился, повернулся и скрылся за калиткой.
    Антон взглянул на Михаила.
    - А что… Бывает. Я вот помню был тут один прохожий. Раза три его судили, все никак не могли определить. Все на землю отпускали. Так поди и живет сейчас где то в тибетских горах. Волосами оброс. Говорят стал Снежным человеком. Никакой он был, понимаешь? Вообще никакой. Так вот за третьим разом отправили его насовсем. Мается видать сильно. Идите домой Антон. Решение вы слышали. Доживите уже что-ли...



    (с) Antti
    РЕАЛЬНОСТЬ - ЭТО ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ, ПОРОЖДЁННАЯ НЕДОСТАТКОМ АЛКОГОЛЯ В КРОВИ.

    Не говорите мне что делать, и я не скажу вам куда идти.

  9. #29
    Супер-модератор Аватар для serg.2
    Регистрация
    19.02.2008
    Адрес
    МО Одинцово
    Сообщений
    3,439
    Вес репутации
    18

    По умолчанию

    Синий фургон.

    Утро выдалось туманным и уже по настоящему теплым. Синий фургон бесшумно скользил по пустынным улицам, выныривая, и снова исчезая в густой влажной пелене.
    Сегодня я впервые на дежурстве.

    Так странно. Предметы теряют свою привычную форму, становятся загадочными и незнакомыми. Стираются четкие грани. Те, которые мешают видеть. Не просто смотреть - это могут все. А именно видеть. Что-то кроме.
    Первый шаг – наблюдать. Идеальное время для созерцания это ночь. Ночью можно увидеть мир таким, какой он есть. Настоящим, не искаженным иллюзией света и определенности. Но только для себя. А туман, он сродни ночи. Серо-белый клубок, искажающий уродливое здание реальности. И простейший способ для того, кто хочет глянуть сквозь. Конечно, это возможно и днем, но слишком уж много подсказок дают лучи первого .
    Хотя зачем это людям? Особенно сегодня, когда у них выходной. Очередной праздник в честь очередного Бога. Часть из них искренне верит в него, другая - притворяется. Большинству же, как всегда, все равно. Главное, чтобы не вторгались в их маленький мирок. Пусть тесный и душный, но зато свой. Тонкая скорлупка, жалкое подобие защиты от чего-то большого и вечного.
    И постоянный крик, до хрипоты в горле – Я есть! Я нужен! Я живу!
    В такие дни он громче, чем обычно, пытается заглушить голос одиночества. Щемящего, саднящего, убиваемого всевозможными способами. Но все равно оживающего в толпе. Среди множества таких же людей с двойным дном, балансирующих между уверенностью и страхом. Они боятся остаться наедине с собой, оборвать тонкую ниточку. Паутинку между душой и жизнью, той, что кипит за окном…

    - Они действительно боятся. И это естественно. Ветер рождает волны в море и гнет траву к земле. Но разве это значит, что море ничтожно, а трава боится ветра? Да и сам ты, давно ли поборол это? – голос Айхо, как всегда спокойный и немного отстраненный, прервал мои размышления.
    Я словил на себе взгляд Старшего, и почувствовал, как розовая краска простейшей эмоции заливает лицо. Он читает мои мысли, как открытую книгу, особо не напрягаясь. Значит, во мне действительно еще живет часть человеческой души. А я рассуждаю так, словно считаю себя высшим существом. Наверное, я смешон в своих избитых истинах, да и не уверен я вовсе, что по праву занимаю это место в синем фургоне. Не могу без эмоций относиться к ним. Люди, все они трусливые и тщеславные… Черт, а ведь Айхо наверняка продолжает отслеживать нить моих мыслей. Ну и ладно, не могу же я перестать думать.
    Точно соглашаясь со мной, Старший замолк. А когда через минуту продолжил, то мне показалось, что голос его стал мягче.
    - Сегодня будет тяжелый день. День, когда большинство людей окажутся предоставленными себе и смогут получше рассмотреть свои мысли в зеркале одиночества. Отражение многим не понравится и паутинка связи с большим миром обязательно разорвется. С тем, чтобы завтра возникнуть вновь. И заискриться в лучах сиюминутного солнца... – вдруг его речь прервал мелодичный звон. Словно множество маленьких звоночков вплели нити своих голосов в полотно тишины. А может, хрустальный шар разбился на тысячи осколков…
    - Или не возникнуть уже никогда. Как сейчас. Посмотри на зеркало импульсов. Что скажешь? – похоже, Айхо решил проверить мои способности.
    Что ж, попробуем. Я взглянул на прозрачную поверхность зеркала. Неприметное до этого красное пятнышко расплывалось, образуя беспорядочные ломаные узоры. Я вгляделся.
    - Девушка, молодая. В мае было бы двадцать. Это произошло несколько минут назад. – я вопросительно посмотрел на Старшего. Айхо кивнул.
    - Сможешь сориентироваться без сканера пространства?
    - Думаю, что да.
    - Тогда выезжаем!
    Я прощупал серую нить канала, ведущего к нужному месту, и съехал с дороги.
    Каналы никогда не совпадают с асфальтными шоссе. Они ведут прямо к цели, не огибая ее. Не создавая чужих маршрутов. Ничего лишнего, только путь.
    Вокруг замелькали бетонные глыбы высотных скворечников. Фургон летел сквозь, разрывая вокруг себя пространство, на долю секунды обнажая стандартные внутренности холодных лабиринтов сооружений, называемых домами. Лабиринтов, потому что большинство людей заблудилось в них по собственному желанию. И навсегда.
    Вскоре я остановил фургон возле одного из высотных домов, очевидно недавно построенного. Его стены еще не успели поблекнуть, а чахлые деревья-карлики под окнами явно не желали тут приживаться.
    Я не ошибся с выбором канала. Возле одного из подъездов уже стояла милицейская машина. Люди обступили фигуру, замершую на земле.
    - Наши вечные спутники. – Айхо грустно улыбнулся. – Что-то быстро они сегодня. Обычно приезжают позже, когда наша миссия уже завершена.
    Мы просочились сквозь собравшуюся вокруг толпу. Конечно, нас никто не видит. Но все же люди что-то чувствуют. Толпа неосознанно раздвинулась, пропуская нас к месту. Почему-то картина чужой смерти всегда вызывает повышенный интерес, в то время как чужая жизнь обычно оставляет равнодушной. Наверное, притягивает ощущение произошедшей перемены, трансформации жизни во что-то другое, неизвестное и пугающее. Чуждое этому миру.
    На земле лежало тело девушки, той самой, которую отразило зеркало. Шея неестественно вывернута, руки поджаты под себя. Изо рта струился алый ручеек.
    - На шестом она жила, в пятьдесят первой. – старушка в светлом платочке нехотя отвечала на стандартные вопросы милиционера.
    - Сама, сама, только кот у нее был. Большой, рыжий такой. Все по двору шастал. Где родные - не знаю. Квартира то не ее, снимала, значит.
    - Да, это я ее нашла. – старушка замолчала, и зачем то добавила, - первая. Только не шевелилась она уже. А выпрыгнула из своего окна – вон оно, открытое до сих пор.
    - Почему, не знаю. Объелась, наверное, какой то дряни. Мой внучек тоже…- но милиционер не стал слушать историю про внучка и перешел к следующему соседу.
    - Так и собираешься глазеть по сторонам? А у нас, между прочим, уйма работы. – Айхо уже что-то выискивал среди редкой молодой травы и белесых окурков. – присоединяйся!
    - И не обращай внимание на окружающих. Для них – это всего лишь зрелище. Присмотрись к настоящему пространству.
    Я вгляделся и увидел. Не сразу правда. Но чем тусклее становился многолюдный двор, тем явственнее они проступали сквозь желтые клочья тумана.
    Осколки. Еще теплые, они пульсировали, продолжая источать последние лучи жизни.
    Короткой и несчастливой, по человеческим меркам.
    - Нужно собрать их. Может, получится... Должно получиться!
    Осколки нестерпимо жгли кожу, а руки покрылись глубокими порезами от острых зазубрин, и непрерывно саднили.
    - Чужая боль. Только на ощупь. – в полголоса проговорил Айхо.
    - В каждом из них – маленький кусочек жизни. Только присмотрись по внимательнее.

    Я взял в руки крупный треугольный осколок, и он вспыхнул, отражая кусочек жизни.

    Маленькая девочка сидит у окна. И ждет. Как всегда ждет. Неужели наступил этот день? Бабушка сказала, что сегодня приедет мама. Прошло уже три года с тех пор, как она уехала. Практически сразу после того, как папы не стало. Уехала куда то далеко, может быть, даже за границу, зарабатывать деньги. Иногда, она присылала немного, и тогда в старой квартирке начинался праздник. На время забывались и ее болезнь , и маленькая бабушкина пенсия. Устраивался маленький пир. А еще, вспыхивал огонек радости.
    Она не забыта, мама помнит о ней.
    Дверь открылась и вошла бабушка, с конвертом в руках. Сколько раз за вечер они перечитали этот белый лист, исписанный неровным почерком! Мама писала, что выходит замуж. И обязательно заберет их к себе. Нужно только подождать.
    И они ждали. Бабушка сколько могла, хранила этот теплый огонек. Каждое утро в комнату проникал светлый лучик надежды. За день он блек и уменьшался, а к вечеру и вовсе пропадал. А однажды утром лучик заблудился и не пришел.
    Прошел год. За ним еще один. И еще… Мама так и не появилась.
    Не нужна. Значит, она не нужна. Мама отказалась от нее.
    Значит вот откуда этот осколок.
    Позднее, после смерти бабушки, единственного близкого человека, она нашла последнее письмо от мамы.
    « …Вы должны понять. У меня другая семья, другая жизнь. А она так привыкла к вам. Вы не волнуйтесь, я буду помогать …»
    И действительно. Теперь она это понимает.
    Зачем маме старая свекровь и больная дочь?
    Болезнь обнаружилось не сразу…только через несколько лет, когда оказалось, что она отстает в развитии от других детей. А еще - не может ходить. Мама не хотела в это поверить.
    Вечером, когда бабушка приходила с работы, они спускались во двор и сидели на скамейке. Темнота скрывала внешнюю ущербность, и она наслаждалась прямоугольником темного неба, накрывавшего колодец домов. А еще, она училась ходить. Точнее передвигаться. Сама, без помощи бабушки. Далекие звезды освещали дорожку, изрисованную мелом, и ей иногда казалось, что где-то там есть и ее звездочка. Нужно только суметь отыскать ее. И тогда все переменится.

    А вот еще осколок, его острые края мерцают розоватым светом. А сам он похож на сердце, вытесанное из стекла.

    - Ты что, действительно думала, что у нас что-то может быть? Я с тобой общаюсь только из жалости. Слышишь? Из жалости! – его красивое лицо сейчас исказилось, и гнев вытеснил мягкий блеск глаз, который так привлекал ее. – И перестань за мной ходить. Ребята уже смеются.
    - Ты стесняешься меня?
    - Да. Если хочешь – стесняюсь. Все думают, что я не могу себе найти нормальную девушку, а не такую… - он не договорил.
    Она не заплакала. И ничего не ответила. Просто отвернулась, когда он выходил из квартиры.
    Этому человеку она отдала часть своей души, а он так легко выбросил ее.
    Как ненужный хлам.
    Не нужна. Она ему не нужна.

    Несколько округлых осколков, чем-то похожих. Вязкая, темная глубина притаилась внутри.

    Она уходила не сразу. Сначала искала убежище в пещерах иллюзий, чужих мирах, красивых и ярких. Мирах, где благородство не пустой звук, а жалкая форма не калечит глубокое содержание. Мирах несбывшихся грез и чужих звезд.
    Фильмы, книги, виртуальная жизнь. И с каждым шагом, сделанным туда, ей все меньше хотелось возвращаться обратно. Уж слишком разительный контраст, резкая смена целительных полутонов и недоговоренностей на изломы существующих правил. Тех, которые люди почему-то называют настоящей жизнью. Жестокость, равнодушие, обман, бессмысленность гораздо легче впитываются в застывшем монолите обществе.
    Обреченность на вечную гонку. В никуда и ни зачем.
    Были и химические миры. Они тоже изменяли невыносимую реальность, вплетая в нее удивительные образы. Но ей они не подошли. Собственные мысли, искаженные инородными веществами, оказались еще страшнее. Эффект быстро исчезал, а возникающие образы становились от раза к разу все никчемнее.

    Ей стала все чаще приходить в голову одна и та же мысль.
    Зачем куда то убегать, чтобы потом возвратиться? Зачем искать то, чего просто нет?
    Как стать нужной этому миру, если он не нужен тебе? Никто в нем.
    Может, легче просто уйти?
    Насовсем.

    - Давай посмотрим, что ты насобирал. – В тоне Старшего мне почудилась насмешливая нотка.- Складывай их сюда. – Он подставил ладони.
    - Ты выбрал самые яркие осколки. Те, что режут глаза. А я собрал остальные. Теперь, самое сложное. Соединить их. Это куда больнее, чем собирать.
    Он приблизил руки к лицу и закрыл глаза.
    - Накрой мои ладони своими. – Я прикоснулся к осколкам и почувствовал, как они зашевелились, соединяясь в нечто единое.
    - А теперь забирай! – Я отнял ладони, и в ту же секунду Айхо вдохнул в шевелящуюся угловатую массу новую жизнь. Его лицо перекосила судорога, волна неведомой мне боли накрыла прозрачную фигуру.
    Но в его руках засияло чудо. Тысячи разноцветных граней одновременно вспыхнули, превращая маленький шарик в настоящее солнце.
    Настолько неожиданно, что я ослеп. Но только на минуту.
    А когда зрение восстановилось, шар уже почти исчез, растворившись в весеннем небе.
    - Что с ней будет дальше?
    - Сейчас ее заберут в морг. – Я обернулся и увидел, как санитары перекладывают тело на носилки.
    - А с тем хрустальным клубком, который ты окрестил шаром жизни… - Айхо сделал паузу. Он снова читал мои мысли, но мне уже не было до этого дела. – С ним… не знаю. Этого никто не знает. Главное, что он продолжает быть.
    Я закрыл глаза.
    - Мне кажется, что он станет частью облака, парящего над бушующим океаном. И прольется на его воды грозовым майским дождем. Чтобы изумрудной волной промчаться к берегу, и усеять песчаный пляж прозрачными брызгами.
    А когда снова открыл их, то встретил удивленный взгляд Айхо.
    - Возможно, ты и прав…- он замолчал.
    - Но нам нужно торопиться. По-моему, появился новый импульс..

    Продолжение грядет.
    (с) Наив
    РЕАЛЬНОСТЬ - ЭТО ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ, ПОРОЖДЁННАЯ НЕДОСТАТКОМ АЛКОГОЛЯ В КРОВИ.

    Не говорите мне что делать, и я не скажу вам куда идти.

  10. #30
    Супер-модератор Аватар для serg.2
    Регистрация
    19.02.2008
    Адрес
    МО Одинцово
    Сообщений
    3,439
    Вес репутации
    18

    По умолчанию

    Ну и смурная погодка. Наверху тучи, будто серой ватой обложили горло больного. Под ногами снежно-водяная каша. Ненавижу февраль.
    Ну вот, наконец, и дом.
    Он шагнул в подъезд. Черт, опять лифт не работает!.. После дежурства тащись теперь на свой девятый. Каждую неделю ломается. И никаких тебе объявлений типа: извините, граждане, с лифтом случилось то-то и то-то, починим такого-то числа, целуем, ваш жэк. Ненавижу наш жэк. У кого бы купить пистолет и буквально одну обойму? И с мастерами поговорить по душам. Эх... Когда-то, чтобы сберечь нервы и деньги, он научился сам менять прокладки в кранах. Розетки и выключатели. Снимать и вешать люстры. Теперь в лифтмеханики идти, что ли?
    А что. Бросить к чертям эту кошмарную работу. Когда лица пациентов сливаются в одно. И день за днем приходит одно и то же ненавистное существо с одними и теми же вопросами. И паразитирует на тебе. На твоей готовности помочь.
    Ненавижу свою работу.
    Когда-то он яростно мечтал всех спасти. Наивно и безнадежно романтично верил, что человечество нуждается в его способностях. Ага, конечно. Разбежалось оно. Уже лет пять после интернатуры вкалываешь с утра до вечера. А человечество что-то не меняется.
    – Дядь Шура, здрасти, – пропищало под ногами.
    Он присмотрелся. На площадке восьмого этажа в тусклом свете лампочки еле виднелась девочка лет семи. Она сидела на цементном полу, прислонившись к истерзанной двери без замка.
    – Здравствуй, Аня, – вздохнул он. – Что, снова мамка выгнала?
    Маленькое, какое-то мышиное личико Ани искривилось.
    – Снова, – сказала она, готовясь заплакать.
    Давно он не сталкивался с этой семейкой. Мать Наталья – алкоголичка. Запойная. Каждые три-четыре месяца что-то устраивает: то пожар местного значения, то потоп. Мужа нет, естественно – так, алкаши приходящие. Дочь регулярно выгоняет...
    – Ладно, – вздохнул он устало. – Поднимайся, пошли внутрь. Поговорю с мамкой.
    Он протянул Ане руку, взял грязноватую маленькую ладошку. Она с трудом поднялась, покачнулась, ухватилась за его куртку.
    – Что такое? – спросил он, глядя на ее разъезжающиеся ноги.
    Аня отвернула мордочку. Он взял ее за плечи.
    – Да ничего, дядь Шур. Мамка вдарила ногой по попе...
    – Что?! Когда?
    – А-а... Давно. Ноги болят. И ходить почти не могу. Она теперь в магазин соседку просит...
    Это было принято в их семейке – безумные драки и столь же безумные примирения. Все членовредительства быстро забывались. Травмы заживали мгновенно, в доме никогда не было аптечки с лекарствами, не затесалось даже элементарного йода или зеленки с бинтом, чему Шура поразился еще в прошлые вынужденно-врачебные посещения соседей. Но делать из ребенка калеку... Ну что же это, а? Что за гадство такое!..
    Он решительно дернул на себя хлипкую дверь. Изувечу поганую сволочь... Он уже успел позабыть убогую комнатенку и поморщился. Хотя в начале своей докторской карьеры на скорой помощи ему пришлось повидать всякое. Обои цвета давленых клопов, железная кровать. Повсюду громоздятся кучи старых тряпок, вместо стола и стульев грязные ящики из-под бананов. Стены пропитаны смесью запаха давно не мытых тел, дешевых сигарет, перегара и застарелой еды на тарелках. Культурные слои, первобытные люди...
    – О, – высоким резким голосом проблеяла Наталья, внезапно увидев Аню и соседа. – Твою мать! У нас компания, нах! Эт классно! Будем! – ик! – гулять! Зашибись! Ну? Чего стоишь? – обратилась она к Шуре.
    Она сидела на куче рванья в несвежей линялой футболке и джинсах. Одутловатое испитое лицо ее с жирными грязно-рыжими волосами ничем не напоминало женское. Пьянчужка как-то боком, слегка скрючившись, переползла на ящик, закурила чинарик, выковыряв его из объедков на немытой тарелке.
    Шура повел себя неожиданно. Он улыбнулся и громко, даже весело воскликнул:
    – Ну конечно, будем гулять, если хочешь!
    – Вот это свой человек, блин! – просияла Наталья и вскочила. – Так что, в магазин, нах? Или с собой принес?
    – Да какая разница, – в тон ей приговаривал Шура, приближаясь и беря соседку за плечи, – что с собой, что в магазин, лишь бы человек был хороший и компания веселая!
    Он болтал ерунду, что придется, лишь бы в той же тональности и в том же ритме, ища глаза Натальи и никак не попадая взглядом в заплывший взгляд. Полная разруха у нас в этом сереньком веществе. Нейроны и рады бы нести информацию, а куда? Деградация. Ну давай, какая же ты неподатливая... Темная, несчастная, погубленная душа. Какая разница, отчего ты погублена? Знала бы ты, сколько таких же попадает в эту ловушку – в серую жизнь добавляется наркотик, кажущийся легким, и грань перейдена. Женский алкоголизм страшнее мужского, у женщины неприкосновенный мозговой генофонд уничтожается в первую очередь. И тогда катастрофа. Но Наталью она настигнет еще раньше. Панкреа взбунтовалась, то-то ее так крючит...
    Есть! Он поймал волну, и через секунду алкоголичка уже оседала в его руках. Он посадил ее на какой-то качнувшийся ящик, привалил к стене. Провел ладонями над грудиной. Да, вот здесь очаг, где поджелудка... Интересно, сколько ей осталось... Бедная девочка!
    Он оглянулся. Аня сидела в углу, уставив на него испуганную мордочку.
    – Не бойся. Она теперь поспит, и ей будет легче, – сказал он. «Только вот надолго ли?»
    – Вы ей животик полечили, да? – прошептала Аня. – У нее животик болит...
    – Пошли ко мне.
    Он подхватил на руки невесомого худого ребенка и через минуту зашел с ней в свою квартиру. Включил телевизор, усадил в кресло. В ванной долго отмывал лицо и руки... Вернулся, сел рядом на диван. По телевизору шел рекламный ролик очередного водочного бренда. Поджарый голый мужик заливал спиртным свою спину. Шрамы от отрезанных крыльев дезинфицирует, догадался Шура. Падший ангел. Ерунда какая.
    – А ну, дай ноги пощупаю, – сказал он. – Да не бойся!..
    Аня смотрела на него с восхищением и ужасом.
    – Я не боюсь... Вы меня полечите, как маму?
    Догадливое дитя. Надо попробовать... Функциональных нарушений никаких, нервы работают, кости и связки целы. Только в подсознании зафиксировалась травма, впечатался страх. И с тех пор оно, трусливое подсознание, боится ноги нагружать. Поврежденное уже давно зажило, а страх не пускает. Бывает.
    – Да, Анюта. Это просто. Смотри мне в глаза. Ты сейчас заснешь, я с тобой поговорю, а потом ты проснешься бодрой и посвежевшей. И ноги болеть не будут.
    К концу этой фразы глазки Ани остекленели, веки опустились, нижняя челюсть расслабленно отвисла, стал виден щербатый рот. Ты смотри, как быстро поплыла!.. Ну конечно, вероготовность большая, она же видела, что он делал с Натальей...
    – Тебе тепло и уютно, волны покоя качают тело. В голове легкий приятный туман, ты четко слышишь мой голос, ловишь каждое слово, веришь каждому слову...
    Голос Шуры и даже тембр его гипнотически убаюкивал. А он ровно и размеренно продолжал:
    – Ты можешь двигаться и двигаешься легко и свободно. Играешь и носишься, как жеребенок, как котенок, как щеночек. Можешь повсюду лазить, как обезьянка. Ты чувствуешь при этом легкость и радость, любопытство и веселье. Ты смело ходишь, бегаешь и прыгаешь в хорошем настроении. Веришь в свои силы. Ты знаешь, что всё в порядке, и будет в полном порядке. Твоя спина давно зажила, она крепкая и сильная. Ноги твои несут тебя сами, куда тебе захочется и нужно попасть, а ты любишь их и радуешься своей с ними дружбе... Теперь на счет три ты спокойно, неторопливо проснешься. Раз... два... три.
    Аня открыла глаза, оглянулась, зашевелилась.
    – Ну? – нетерпеливо спросил он.
    Девочка сперва осторожно, потом смелее прошлась. Подбежала к окну. Подпрыгнула.
    – Не болит, – ясным голосом сказала она. – Ура!
    Он улыбнулся.
    – Вот и хорошо. А теперь мыть руки. Есть хочешь?
    Аня захлопала в ладоши.
    – Хочу-хочу-хочу! А можно не мыть руки?
    – Нельзя, нехочуха.
    – Ну пожа-а-а-алуйста, – привычно заныла девочка.
    Шура на секунду задумался. Так...
    – Тогда устроим аукцион-распродажу. Продаются грязные ладошки!
    – Вот эти? – мгновенно включилась Аня. – Мои?
    – Да. А они действительно грязные? Или так, чуть-чуть?
    – Обижаете! Они такие грязные, что грязнее просто не бывает! А кто купит?
    – Я. Предлагаю кусочек мыла. А ты торгуйся.
    – Мало!
    – И мочалку впридачу.
    – Мало!
    – Эх! Была не была! Предлагаю свой помазок для бритья!
    – Ура! Согласна. Продаю.
    – Погоди. А зачем мне, собственно, эти ладошки? Что я за них ухватился? Может, они ничего делать не умеют. И я их зря покупаю.
    Аня запнулась.
    – Я умею рисовать... Еще посуду могу помыть...
    – Хорошо, – серьезно сказал Шура. – А умываться ладошки умеют? Никогда не поверю, что эти грязные-прегрязные ладошки умеют умываться. Если б они и вправду умели, я бы им подарил и помазок, и самое лучшее душистое мыло «Зеленое яблочко». Специально для ладошек.
    – А вот я пойду и помою... Сама, – надулась Аня и отправилась в ванную комнату.
    Ффух... Он сел в кресло. Устал с непривычки. Как давно это было... Жена, ребенок. Сборы по утрам в детсад. Веселая возня. Укладывание спать со сказками. Придумывание «звездного неба», когда фонариком светишь на потолок сквозь дуршлаг. Хрупкое счастье. И потом... Отпустил их отдыхать в Крым. Автокатастрофа под Пирятиным. Никто не выжил...

    ***
    боль
    ***
    шок
    ***
    Вдох, выдох. Забыть. Спрятать поглубже.

    Он открыл глаза. Аня стояла перед ним, смотрела серьезно.
    – Дядь Шура...
    – Что?
    – Вы ангел?
    – Какой такой ангел?
    Она провела ладонью по его плечам.
    – У вас там нету, как у этого дяди? Таких шрамов. Он себе крылья отрезал...
    Он засмеялся.
    – Не смотри больше по телевизору рекламу, Анечка. Давай поужинаем.
    Они возились на кухне, весело выкладывали что-то из холодильника, весело бросали что-то на сковороду. Она останется одна, думал он. Скоро. И что? В детдом. Как всех. Или как эти, которые работают в метро, стоят с протянутой рукой, искусно клянчат. И потом деньги отдают хозяину-рабовладельцу.
    Снова спасать? Никто не хочет быть спасенным. Как его пациенты. Приходить и мучить вопросами – да, самому напрячься – нет. Доктор, помогите мне воспользоваться вашими советами...
    – Вот что, Анюта, – сказал он, прожевывая мясо. – Завтра мы с тобой и твоей мамой поедем ко мне в клинику. Положим ее, попробуем полечить. А ты у меня пока поживешь.
    Аня опять смотрела на него с ужасом и восхищением. Ангел, только без крыльев, думала она.
    А он думал: если не поедет Наталья, загипнотизирую к чертям собачьим. И силком потащу. Может, не все еще потеряно.
    Я не хочу, чтобы погибала эта девочка.
    Именно вот эта. По именя Аня.
    Да, спасти всех нельзя. Все – это много и это никто. Вон их сколько, всяких общественных организаций, политических партий. Все кричат о лучшей жизни для всех. Так всегда было. Но ничего не меняется.
    Потому что тот, кто хочет спасти всех, никого не спасет.
    И сам не спасется.
    Нет.
    Можно спасти только того, кто рядом. Сосредоточиться на том, кто попал в твое поле зрения.
    Если бы каждый так поступал, может, гадости в нашем мире было б поменьше.
    И тогда, возможно, в конце концов кто-то окажется рядом с тобой.
    И спасет тебя тоже.


    (с) dinoza_yats
    РЕАЛЬНОСТЬ - ЭТО ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ, ПОРОЖДЁННАЯ НЕДОСТАТКОМ АЛКОГОЛЯ В КРОВИ.

    Не говорите мне что делать, и я не скажу вам куда идти.

Ваши права

  • Вы не можете создавать новые темы
  • Вы не можете отвечать в темах
  • Вы не можете прикреплять вложения
  • Вы не можете редактировать свои сообщения
  •