PDA

Просмотр полной версии : Рассказы о разном



serg.2
25.02.2008, 22:48
Как я был на свадьбе.
Ох и не нравилась мне эта затея, я рассматривал свои костюмы, выбирая что одеть. Оказаться в обществе незнакомых мне представителей "высокого общества" - далеко не лучший способ провести выходные. Усилием воли я гнал от себя мысль купить для этого мероприятия позолоченную цепь толщиной в палец, их на метры продают, и попытаться отыскать где-нибудь на рынке малиновый пиджак. Ретро-стиль типа. Ладно хватит, смокинг одену, нельзя Соньку подводить. Мы друзья с ней уже лет пять, первые полгода встречались конечно, а потом расстались друзьями. Иногда спали вместе, когда одновременно ни с кем не встречались, спросил ее когда-то почему она ко мне приходит, сказала - потому что доверяет и знает, что трепаться не буду. В инете же общались постоянно на паре падонковских сайтов, что самое интересное, большинство людей приходят туда оторваться, она же наоборот, оторванная по жизни, на форуме была пай-девочкой, довольно скромной и даже не особо общительной. Сейчас вот уже полгода не виделись, как вдруг она позвонила:
- Привет, ты чем на выходных занят?
- Привет, Сонька! На выходных с друзьями собирались поехать с парашютами прыгать,
давай с нами, ты кстати говорила что хочешь попробовать, - я был очень рад звонку.
- А отменить никак?
- А что?
- Да вот, на свадьбу пригласить тебя хотела.
- На чью?
- На мою, - я всегда чувствовал по голосу, когда она нервничала, - с моей стороны из
гостей только мама и сестра будут, а тебя я хочу за свидетеля.
Я подавился, прокашлялся и попытался понять, что это за шутка глупая?
- Нет, Сонь, я конечно не специалист, но разве свидетель не со стороны жениха должен быть? - меня вообще-то это мало интересовало, просто надо было время собраться с мыслями. Сонька выходит замуж! Ничего себе, хоть бы намекнула как то, а то в асе общаемся все нормально, а тут - на тебе...
- Я условие поставила, подружек у меня нет, а звать лишь бы кого не хочу.
- А жених то кто? - я потихоньку справлялся с потрясением.
- Андрей Барышев, если тебя уж так интересует.
- Кто? Ты выходишь за этого, - я осекся, чтоб ничего больше не ляпнуть, - за этого, ну в смысле у его отца сеть магазинов?
- Тебя что-то смущает?
- Нет, нет, неожиданно просто немного, поздравляю тебя, - соврал я, - Так что я должен как свидетель, я в этой роли еще не был.
- В 11 утра в субботу будь перед ЗАГСом, обычаев никаких все равно не будет, там роспись, а потом едем фотографироваться и праздновать.
- И все, никаких там обязанностей, невесту выкупать/воровать, дружку в речке купать на следующий день? Одеть то что, белые штаны адидасовские подойдут?
- Так, Димка, ты согласен или нет?
- Тебе что это так важно?
- Да или нет?
- Хорошо, я буду. Ты не хочешь встретится, поговорить?
- У меня нет времени, в субботу увидимся. И веди себя там пожалуйста поприличней, твоего юмора боюсь там не поймут, - она положила трубку.
Ничего себе, вот если бы меня попросили, чтобы я сказал какой человек больше всего не подходит Соньке, то я наверное бы назвал ее избранника, да нет, я скорей всего о нем даже и не подумал бы. То, что они стояли на разных социальных ступеньках, это ерунда, Соня была самостоятельной девочкой, любила свою работу и получала вполне приличные деньги. Просто семью Барышевых вообще недолюбливали, до олигархов они явно не дотягивали, а спеси было побольше чем у владельцев футбольных клубов. Я всегда уважал людей добившихся чего-то в жизни, и всегда терпеть не мог, если они после этого переставали быть самими собой. Странно, Сонька, презиравшая устои общества, вечно борющаяся только за истинные ценности, выходит замуж за этого. Загадка природы.

Церемония прошла быстро, потом, словно спешили куда-то, старались побыстрее объехать обычные для молодожёнов места, сфотографироваться. Познакомиться ни с кем не успел, только периодически ловил на себе надменные взгляды гостей, но старался не замечать этого, хотя пару раз хотелось оскалиться и зарычать, а потом улыбнуться во всю пасть, чего мол вы, шутим мы так. Мне бы, если честно, чтобы весь этот день в таком ритме прошел, чтобы ни с кем не общаться, но мы уже подъезжали к ресторану, тут уж общаться придётся. Ресторан, к слову сказать был отличный, особенно сейчас летом когда открыта терраса, столы на улице, несколько скульптур и все это на берегу небольшого озера, по которому лебеди плавают. Идиллия.
Персонал встретил нас у входа и проводил на украшенную террасу, где был накрыт огромный шведский стол. Я взял бокал шампанского и стал в стороне, наблюдая за приглашёнными. Они неторопливо общались друг с другом, делано и фальшиво улыбались. Все они были люди состоятельные, но сразу было видно кто из них богаче, кто беднее. Те, которые победнее заискивали перед теми кто побогаче, но стоило им отойти, как они приобретали такой же надменный вид, вдруг кто-то помельче подойдёт. Их жены, дорого, но довольно безвкусно одетые, разделились по возрастному признаку и общались между собой. Их лица источали скуку, уже давно ставшую их второй маской.
- Ну что, как ты? - ко мне впервые за целый день подошла Соня без сопровождения, в подвенечном платье она была бесподобна, я обратил внимание на свадебный букет. Со стороны он выглядел маленьким и воздушным, вблизи же я увидел, что сделан он на заказ. Штук двадцать белых роз были крепко стянуты белой лентой и коротко обрезаны. Получился короткий, сантиметров двадцать пять, не больше, по-видимому очень тяжёлый, из-за такого количества стянутых вместе стеблей, белый цветок.
- Ничего, нормально, - я вдруг почувствовал, что уже заметно устал, - а ты как?
- Я отлично, я же невеста, - её слова были какими-то неубедительными.
- Сонь, мы так и не поговорили, можно тебе один вопрос задать?
- Какая тебе разница? - она оборвала меня.
- Да мне просто интересно. Я даже понять пытаться не буду ничего, я твои решения
всегда уважал. Вот ты мне скажи, ты его в самом деле любишь?
- Пошёл ты! Что тебе вообще от меня надо! Гад, - прошипела она вполголоса, развернулась и пошла к другим гостям.
Да все гораздо хуже, чем я предполагал. Сонька, с её то темпераментом, боюсь и себе жизнь испортит, и Андрею этому. Навряд ли я могу послужить примером праведной жизни, я часто сам себе признавался, что не знаю как правильно жить в этой жизни, но по поводу некоторых вещей я был абсолютно уверен. Например свадьба без любви уж точно до добра не доведёт. Я отдал проходящему мимо официанту пустой бокал и взял новый. Обстановка гламура вокруг меня уже начинала потихоньку меня напрягать, я чувствовал как ангелок во мне заскучал и начинает засыпать, бесенок же уже нарезает круги вокруг моих ног, дёргает меня за штанину и пытается уколоть своим трезубцем. Ничего, надо держаться, я заметил как группа женщин "кому за 50" что-то оживлённо обсуждает, косясь периодически в мою сторону. Наконец-то отделилась одна и пошла ко мне.

serg.2
25.02.2008, 22:49
Продолжение
- Молодой человек, вот мы с подругами, - она захихикала, - все гадаем и гадаем, кто вы такой?
Я вкратце объяснил, что молодые решили быть оригинальными, я друг невесты, свидетельница же со стороны жениха.
- Оригинально, - она слегка скривилась, - вы тоже находите, что здесь скучновато? Мы с подругами вот все говорим о том, что можно и повеселей свадьбу сделать. Вот вы, например, такой интересный молодой человек, скучаете здесь один, - пока она это все говорила, она успела осмотреть мою фигуру, хихикнуть и подмигнуть компании своих подружек, которые открыто пялились на нас.
- Не знаю, - я пожал плечами, делая вид что ничего не замечаю, - я не особо общителен, меня больше интересуют другие вопросы, - я нёс какой-то бред, сочиняя на ходу, бесёнок крепко вцепился одной рукой за мой пояс и тыкал меня трезубцем под ребра.
- Да, а чем вы занимаетесь? - делано заинтересовалась моя новая знакомая, её подружки медленно но верно приближались поближе к нам.
- Я учёный, работаю над вопросами воздействия на генетику человека, на его ДНК.
Через пять минут я уже был в центре внимания компании, бесёнок уже сидел и ликовал у меня на плече, изредка требуя глоток шампанского. Меня же несло:
- Бытие определяет сознание! Именно от этого я оттолкнулся в своих работах, нет я не хотел заниматься генетически изменённой едой, я ступил на путь более скользкий и результаты, - я воздел палец к небу, - результаты не заставили себя ждать! Бытие, что такое бытие в моем сознании молодого учёного? Это существование моего тела, его развитием же движет информация записанная в ДНК! Пройдёт еще немного времени и будет достаточно одной таблетки! - периодически мой голос срывался якобы от возбуждения учёного, который нашёл слушателей верящих в его гений. Я расписывал чудеса, которые принесёт нам наука, в виде воздействия на ДНК и усиления сексуального либидо людей, продления половой жизни до ста лет.
- Далее, как я уже сказал, бытие определит сознание, но может ли молодой человек определить какое сознание ему необходимо? - старушки заворожённо внимали, - конечно же нет! - Я уже рассказывал о обязательных курсах препаратов для молодых мужчин, их введёт государство, это позволит менять сознание в нужном направлении, а направление почему-то у меня было только одно. Компания уже стояла полузакрыв глаза, перед их взором уже маршировали стройными рядами молодые парни в набедренных повязках, изменённое сознание которых, заставляло их морщится при виде ровесниц и выискивать в толпах женщин постарше. Несколько женщин полуприкрыв глаза водили одной рукой вдоль бокалов с шампанским, одна бешено теребила локон, и только одна меня немного смущала, сразу было видно что эта сцены её попросту забавляет и не более.
- Я извиняюсь, на секунду украду у вас свидетеля, - Соня довольно проворно протиснулась между ними и вывела меня из окружения.

- Что ты им тут рассказываешь?
- А я че, я ниче, - мне было весело, к тому же я знал, что моей лекции она не слышала, бесёнок стоял у меня на голове и дирижировал трезубцем, - по-моему им довольно весело. Ой! - я показал на старушку, теребившую локон, - пойду ей скажу, у неё парик сейчас слетит.
- Стой на месте, - Сонька злилась, - я так и знала что ты без своих шуточек не можешь. Что так трудно повтыкать ещё несколько часов?
- Сонь, - я прервал её нравоучения, - а давай смоемся отсюда? Сбежим на парашютах прыгать, а потом там отель есть неподалёку, наберём еды, выключим телефоны и выходить из номера не будем дня три-четыре?
- Скотина! - она смерила меня уничтожающим взглядом, хотела ещё что-то добавить, но к нам подошла та самая женщина, которая не вписывалась в общую картину скучающих жён кого-то там.
- Молодые люди, я извиняюсь, - она довольно мило улыбнулась нам, - я хотела бы только молодого человека поблагодарить, если бы не он я бы с ума сошла от обсуждений кто как одет. Никогда не думала что про науку можно так занимательно рассказывать, у меня просто муж профессор и он как раз проблемами генетики и занимается, я же его бессменный ассистент уже многие годы. И все же кто вы по профессии?
Соня смотрела то на меня, то на неё:
- Какая генетика?
- Я потом тебе расскажу, - вот и выяснилось почему она так выделялась среди других, я немного смутился, - ну вы извините за ту чушь, я дизайнер вообще-то. А где Ваш муж кстати?
- Он наотрез отказался сюда ехать, но как вижу зря, вы бы поняли друг-друга, у вас очень чувство юмора похоже. Я обязательно ему расскажу как вы этих... Ой извините, - она испуганно взглянула на невесту.
- Да ничего, - Соня примирительно улыбнулась, ей похоже уже было все равно.
- Ладно, молодые люди, не буду вам мешать, - женщина сделала пару шагов, потом повернулась и добавила словно невзначай, - Прекрасная пара...
- Она несомненно имела ввиду вас с женихом, - многозначительно подтвердил я Соне.
- Скотина! - повторила она и зашагала к гостям.

Возвращаться в компанию старушек я не собирался, просто ушёл поболтаться среди гостей, настроения общаться не было, да и никто ко мне особо не приставал. Свадьба шла своим чередом, как то невесело и чересчур по-американски. Мне же было немного грустно от обилия фальшивых улыбок, неискренних пожеланий и завистливо-надменных взглядов вокруг меня. Сетовал я только на то, что нет здесь на столе обычного оливье, чтобыы можно было выпить бутылку водки и с размаху бухнуться в него лицом, а с устрицами меня эта сцена не устраивала. Иногда я случайно встречался взглядом с невестой, ей же это было неприятно и она прятала глаза, ей было неудобно за эту фальш вокруг. Ну терпи, Сонька, сама меня сюда притащила. Должен сказать, несколько часов прошли довольно незаметно, подошло время, когда невеста должна была бросить букет незамужним девушкам. Я наблюдал как Соня вышла на поляну покрытую прекрасной, на заказ привезённой английской травой, приготовилась бросать букет. Незамужние дочери собравшихся делано ломались, презрительно кривили губы. Их долго уговаривали, уговаривать приходилось каждую в отдельности, соглашались, потом опять презрительно кривились и отходили в сторону. Соня же наблюдала за этим, стоя вполоборота к собравшимся. И вдруг, она размахнулась... Прекрасный букет за пару сотен долларов, тяжёлый и воздушный одновременно, красиво взмыл ввысь и полетел по красивой амплитуде, но полетел не в толпу ломающихся дочек. Она бросила его в другую сторону. Как в замедленной съёмке, медленно сошли гримасы с лиц ломающихся девушек, их тела моментально напряглись, быстро, как не бывает даже при низком старте, вырывая каблуками куски английского дёрна, все как одна, рванули за букетом. Гости, вытянув гусиные шеи, смотрели чем кончится этот спринт, мне же было уже все равно. Я смотрел как уверенным шагом, гордая и спокойная ко мне шла Соня.
- Твоё предложение все ещё в силе?
- Конечно, - я улыбнулся ей.
- Так чего мы стоим? - она взяла меня за руку, - побежали!

Не думаю, что на нас кто-то смотрел из гостей, все были слишком заняты своими дочерьми, ну может разве что жена профессора стояла и улыбалась. А ещё я знал, что нам вслед машет ручонкой мой личный бесёнок, мол: "Удачи! А я тут ещё задержусь, а вы и без меня пока управитесь!"

© IKTORN

serg.2
25.02.2008, 23:52
Тринадцатый.
Ужин прошел весело – они много ели, еще больше пили, клялись друг другу в верности до гроба, и теперь уснули, прямо в саду, под пьяные разговоры о прекрасном будущем, что вот-вот наступит. Уснули все двенадцать, а вот тринадцатому не спалось. Он бродил по саду, осторожно переступал через спящих, иногда останавливался, чтобы вглядеться в чье-нибудь лицо. Он был абсолютно, до обидного трезв – никогда не пьянел, такое вот было у него удивительное свойство. Приятели шутили – и шутка эта уже набила оскомину – мол, вино в его руках превращается в воду, а лучше бы наоборот. А ему хотелось бы напиться, опьянеть именно сегодня, чтобы не думать, не ощущать – всей кожей, каждым волоском на ней, – приближающуюся беду.
Тревога была разлита в ночном воздухе, и он не понимал, как остальные ее не чувствуют. Грядет нечто, не сулящее добра ни ему, ни этим двенадцати. Кто-то привел беду.
Этот? Он остановился рядом с мужчиной, чьи черты, казалось, были высечены из камня. Только не этот. Силен, как вол, так же глуп, но предан. Первым полезет в драку, случись что, и это плохо. Другие разбегутся, спрячутся, сделают вид, что ни при чем, а этот тупо полезет драться. Остановить. Этого – остановить. И еще мальчишку. Тринадцатый перевел взгляд на лежащего неподалеку юношу, тот единственный спал беспокойно, метался. Мальчишка, идеалист, стыдно, как же стыдно, что втравил во все это ребенка. Кинется в бой, погибнет ни за что, а брат – вместе с ним, даром, что старший. Тринадцатый вздохнул, наклонился, поправил кусок парусины, укрывавший юношу и спящего рядом с ним мужчину постарше. За этими тремя придется присмотреть, остановить, если что.
Тремя? Нет, четверо здесь таких. Преданных. Как он мог забыть? Тинадцатый втянул ноздрями воздух, и двинулся в дальний конец сада, откуда пронзительно тянуло благовониями. Там спала женщина, единственная среди тринадцати мужчин. Спутанные грязные волосы источали пронзительный запах ладана и мирры. Дуреха. Помчалась за ним из-за случайно брошенного ласкового слова. И теперь тоже пропадет – вместе со всеми. Она сегодня держалась дольше других, старалась не заснуть, сидела у его ног, заглядывала в глаза, как будто он что-то мог ей дать. А он пустой, полый внутри, он высосан до дна. Высосан этими двенадцатью, с их детской жаждой чудес. Этим огромным городом за оградой сада – с его не менее детской жаждой развлечений. Но сильнее всего его опустошили небеса над головой, которым все равно – кричи в них проклятья или шепчи молитвы, они с одинаковым равнодушием поглотят все, оставив лишь звенящую, щемящую пустоту внутри. И не дадут ответа.
А ведь когда-то он знал, что на небе живут ангелы. Мама говорила ему: «Тебя принес ангел», и роняла первые зерна веры в собственную исключительность. Отец обильно поливал эти зерна, рассказывал, что род свой они ведут чуть ли не от царей. Читал ему, совсем ребенку, Книгу, учил разбирать и толковать ее, и все ради глупых родительских амбиций, ради того, чтоб в день, когда он, тринадцатый, войдет в возраст мужчины и впервые прочтет Книгу перед народом, все удивились бы и поразились недетским его толкованиям. Так и было, а как иначе – если отец заранее натаскал его, и среди соседей прошел и укрепился слух о его исключительности.
Ребенком, да и подростком, он все ждал, что небеса призовут его, ведь ради какой-то великой цели родился он таким исключительным, но небеса молчали. Он ушел из дома, бродяжничал, менял города и учителей, а небеса молчали. Он ушел в пустыню, играл в аскезу, выжил, приобрел почти звериное чутье на опасность – небеса молчали. Он ударился в гордыню, с помпой въехал в Город, читал проповеди невесть о чем, оброс учениками – небеса молчали. К нему приходили люди, утверждавшие, что был им глас и знамение о том, что он – новый мессия, но, значит, небеса говорили с кем угодно, только не с ним. Вот и сегодня, чувство опасности исходило никак не с небес, откуда-то извне, возможно, из Города за оградой.
Он прошел почти до выхода из сада, где спал еще один из двенадцати. Вгляделся. Неужели этот? Плохо, совсем плохо. Большая подлость, как и большой подвиг, требуют немалой внутренней силы, а в этом нет силы, нет. Если предатель – этот, он же сам не выдержит угрызений, пойдет и повесится на первом же дереве. И на совести тринадцатого окажется еще одна погубленная жизнь. Погубленная в его бессмысленной битве с безмолвными небесами, которую он ведет ради того, чтоб услышать если не глас небесный, то хотя бы проклятие, да что угодно – лишь бы услышать, лишь бы понять, что там не одна бессмысленная, беспощадная пустота.
Тринадцатый вздохнул, и уже ни на что не надеясь, поднял голову вверх. Вгляделся в уже гаснущие звезды. Прошептал: «Ну, может, закончим со всем этим?»
И пришел ответ. Первый рассветный луч осветил горизонт. Фигура спящего у входа в сад мужчины зашевелилась, он, похоже, и не спал вовсе. За оградой сада раздался невнятный шум, звон металла о металл – кажется, кто-то достал меч из ножен. Стараясь двигаться как можно тише, Гефсиманский сад окружали люди, посланные первосвященниками схватить некоего Иисуса Назарея.

© Розка aka prego

serg.2
26.02.2008, 00:23
Бутылки.

Сел в машину, покурил пять минут пока прогревается.
До работы – полчаса. Если без пробок. Или полдня с ними: ехать по кольцевой, а там если встанешь, то часа на два-три.
Сцепление-скорость-ручник-газ, на полу друг о друга звякнула пара пустых бутылок из под пива. Вчера с пацанами выпили под орешки, да рука не поднялась выкинуть на свежевыпавший снег.
Не повезло – на длинном пятикилометровом перегоне, сразу после последней развязки пробка. Привычно вслушался в очередную тему Соловьева по «Серебрянному дождю», так и есть – снова шпарит про продажную милицию, гаишников и депутатов с мигалками.

При случае не упускаю возможности повыделывать «пятнашки» переходя и ряда с ряд, но пробка дело скучное и развлекать себя постоянными перестроениями в надежде выиграть пару сотен метров или две-три минуты чистого времени, дело абсолютно бесперспективное. Поэтому – левый ряд, в кресле расслабиться и попытаться получить максимум удовольствия. Тормоз-газ, газ-тормоз, тормоз-газ... однажды в пробке начал считать сколько раз нажал на тормоз... на шестой сотне сбился. Потом решил посчитать – сколько раз выткаю-вытыкаю передачу... чуть в задницу впереди идущего мерседеса не впилился. Дал себе зарок – в пробке ничего не считать, а то страховщики неправильно поймут, когда объяснительную придется писать.

Бутылки эти на полу звякают. Занялся другим интересным делом – поравнявшись с очередным автомобилем, высматриваю в его салоне магнитолу, у себя на приемнике ставлю ту же радиоволну и пытаюсь по музыке доносящейся из приемника понять настроение соседа-автолюбителя. Веселье закончилось, когда один из соседей увидел меня подпевающего его авто магнитоле и покрутил пальцем у виска. Еще бы – тридцатилетний мужик в костюме и галстуке подпевает Тане Овсиенко с таким остервенением, что ненароком увидевшая эту картину певица, вряд ли смогла еще что-нибудь спеть.

На встречу скоро опоздаю. В очередной раз на полу звякнуло. Мне семнадцать лет было, когда я все лето отстоял приемщиком пустых бутылок, с тех пор этот звук ненавижу. Открыть дверь и поставить на асфальт – совесть не позволяет. Швырнуть через пять полос на обочину – а вдруг не докину, нехорошо получится.
Взял бутылку, вылез из машины. Посередине бетонная полоса отбойника – широкая как проспект. Поставил на нее. Проехал еще пару километров. Поставил на отбойник вторую.

Вот и кончилась пробка. Два часа псу под хвост. Сумбурный рабочий день – планы работ и графики поставок, отчеты и прогнозы, письма и претензии в инстанции – все по накатанной и скучно. Поздний вечер – пора домой. Снова кольцевая, тот же путь в обратном направлении – стоят родимые, и одна и вторая. Следующее утро – стоят. Вечер – стоят. Утро. Вечер. Утро. Стоят.

Очередная пробка. Пару недель прошло, как бутылки стоят. Странно – помню ставил Holsten, а стоит Staropramen. В багажнике уже неделю как перекатывается Holsten. Забрал чужую чешского и поставил свою немецкую. Доехал до второй – тоже чешская.... прямо диверсия какая то. Своровал чужую бутылку и кинул к себе в багажник. Через пару километров злорадно скаля зубы выставил обратно. Вечером обратно еду – смотрю – нет моей бутылки! Вот сцуко! В пробку попаду, все его бутылки заберу.

На следующий день как назло пробки нет. И на следующий. Не могу же я остановится в самом скоростном ряду, если нет пробки! Через неделю появилась бутылка – немецкая или чешская на скорости не видно. Наверняка чешская. Через день появилась еще одна. Через день еще.

Снова пробка. Доехал до первой бутылки – чешская. В багажник! Взамен немецкую. Вторая. Чешская! Problem. Request for change? Yes! Ohhh... Скорее до третьей! О чудо – она немецкая. Что делать-то? Тоже кинул в багажник... про запас.

Прошел месяц. Бутылки менялись, как заведенные. В багажнике телепался постоянный запас. Я начал подумывать как искусственно создавать пробки без аварий и прочих членовредительств, как мой оппонент пропал. Прошла неделя, вторая – мои бутылки стоят не шелохнувшись.

Пропал сон и аппетит. Пиво в глотку не лезет. Куда мне пустые бутылки девать? Выкидывать? Фу! Этот так пошло.
День бежал за днем. Бутылки не менялись.
Через пару недель в очередной пробке, я вдруг увидел, что все бутылки стали чешскими, и в одной из них – второй по счету, нашел записку: «Извини, отозвали в срочную командировку, не смогла предупредить. Ну что! По пивку? Блондинка на Мазде»

© Кагарыч

serg.2
08.03.2008, 21:59
Как я был на свадбе. 2-я часть.

Весело трещит мотор лёгкого спортивного самолёта. Для одних весело, для других - ненадёжно, все зависит от того, летал ли ты уже на таких. В первый раз всегда кажется, что он и взлететь то не может, рассыпется еще при попытке, и только удивляет спокойствие других пассажиров...
- Дим, ты уверен что мы взлетим? - Сонька судорожно проверяет, все ли молнии застёгнуты на комбинезоне, взятом напрокат. Старается видa не подавать, но глупенькая улыбка на лице выдает ее с головой. Она у каждого на лице, эта улыбка перед первым прыжком, даже несмотря на то, что это прыжок в тандеме с инструктором.
- Сонька! Не боись! - стараюсь перекричать треск мотора, мне весело от выражения ее лица, сам такой же сидел когда-то.
- Димка, а можно с тобой в тандеме?
- Лучше с инструктором, я с новичками еще не прыгал.
Володька смеётся, глядя на нас. Он учил меня когда-то.
- Десантура! - кричу ему, - будь аккуратен с дамой!
- Сам бы с ней прыгнул, видишь, она тебе доверяет, а это важно!
Сонька сжимает кулачки и умоляюще смотрит на меня. Блин, Володька меня в неудобное положение ставит, знает же, что я с новичками еще не прыгал.
- Уверен что справлюсь?
- Димон, ты хоть прыжки то свои считаешь?
Пожимаю плечами в ответ:
- Записываю как ты говорил, а так - не знаю, с полсотни наберётся.
- Ну так и не прибедняйся!
Самолёт набирал высоту, Володька помог пристегнуть ко мне Соню.
- Ты главное помни, как только приземлимся, я собираю парашют и кросс бежим, десять километров! - несу я бред Соньке, главное ей зубы заговаривать сейчас, а то еще уцепится за что-нибудь - не оторвёшь потом.
- Какой кросс? Ты издеваешься?!!
- А как ты думала! "С неба на землю и в бой!" Не веришь - у Володьки спроси! - обнимаю ее, обхватив ей руки на всякий случай.
- Владимир, какой кросс?!! - она испуганно вертит головой в шлеме. Володька молчит, только зубы свои скалит, открывает нам дверь, я приподнимаю Соню и мы вываливаемся из самолёта...
- А-а-а-а-ааааааа!!!

Сонька целый день не может прийти в себя от восторга. Даже под вечер скачет в номере отеля на кровати. А мне просто весело и легко.
- Это так здорово!
- Да? А что ты кричала после того как парашют раскрылся, кстати?
- Я... кричала... что, - продолжает прыгать как на батуте, - мы... боги!!! Случай, а тебе тоже страшно в первый раз было?
- Конечно.
- Ты тоже кричал, когда тебя выбросили из самолета?
- Все кричат, - улыбаюсь ей в ответ, - я крикнуть даже хотел "Джеронимо!"
- А что крикнул?
- Суки! - хохочем вместе с ней как бешенные.
Три дня счастья, точнее уже два осталось. Как в раю, не существует никого и ничего кроме нас и неба. А больше ничего и не нужно. Одна только проблема у меня - завтра Соньку одну из самолета вытолкнуть, да не думаю, что сопротивляться будет особо. И заранее уже знаю, что за эти три дня, мы будто целую жизнь проживём здесь в отеле, а потом придётся уезжать. И даже вериться будет с трудом, что эти дни так быстро пролетели...

***

Не вставая с постели, я потянулся к сумке и нашарил там сотовый. Пора "включаться". Соня смотрит на меня сонными глазами как ребенок, у которого сейчас игрушку забирать будут. Да, сегодня надо домой. Телефон моментально запел, сообщая о пропущенных звонках. Я посмотрел как Софи отыскала свой, прикусила губу и боится включить.
- Хочешь я с ним встречусь?
- И что ты ему скажешь?
- Скажу как есть, не любишь ты его.
- Дима, он мне вообще ничего плохого не сделал...
- Вот и ты ему не делай, не порть жизнь вам обоим.
Соня задумалась на мгновение.
- Сама с ним встречусь и сама поговорю, - она нажала кнопку включения, подождала и набрала номер.

***

Мы говорили с ней несколько раз по телефону. Точнее она звонила, здоровалась и молчала. Потом стала звонить немного реже, но и молчать перестала. Хотя какой смысл, с выпившей женщиной невозможно разговаривать по телефону. Хотела приехать "в гости" - я отказывал. Потом я сменил номер телефона, аську и электронку тоже пришлось поменять, на сайтах она давно "в игноре" у меня в личке, можно ник поменять, но куда же мне мои креативы девать? А недавно, устав наверное стучаться ко мне в личку, она оставила камент к креативу, может самому сопливому из всех мной написанных:
"А давайте спросим у автора, зачем же он пишет нам о любви? И знает ли он что-нибудь о ней? Или может он просто, как Мальчик-крысолов, играет нам на дудочке и ведет нас, сам не зная куда? Тогда зачем? Автор, зачем ты пишешь?"
Надо дистанцироваться, раз и навсегда. Без внимания открытый камент не оставишь - будет постоянно носом тыкать, имеет право. Просто ответить. Kак юзеру которого не знаю, как постороннему. Вдохнуть, выдохнуть и ответить.
"Я пишу по той же причине, что и все мы - я просто не могу не писать. С уважением." Я отправил, увидел свой камент на экране монитора, стало противно и начало подташнивать. Нет! Hеправда, это не я! Строю козла в сарафане из себя, философа с фразами заезженными! Редактировать, срочно! Пока не поздно! Выделить > Delete > пальцы бешено защёлкали по потрескивающей от ударов клавиатуре.
" Ты хочешь знать зачем я пишу? А хрен его знает и сам бы хотел это понять! Легче сказать что я чувствую когда пишу. А чувствую я всегда одно и то же. Я чувствую как кожа становиться мне тесна, как я беру ее руками у себя на груди и начинаю разрывать, показывая людям что у меня внутри, освобождаюсь от этой тесной мне кожи, стою перед вами на коленях, смотрю на вас глазами бешенного зверя и спрашиваю : Что у меня там, в груди? Нет, не говорите. Bы просто кивните, мол заметили, намекните мне, что это не пустота жжёт меня изнутри...
А иногда мне хочется другого, иногда меня уже ничто не беспокоит. И хочется попросту поднять воротник плаща повыше, надвинуть на лоб воображаемый цилиндр, повернуться и уйти прочь. Лёгкой и уверенной походкой, постукивая резной тростью по камням булыжной мостовой. Потому что я вас и в самом деле зову, и вам это нравиться, но вы не идете..."

П.С. Хотя, зачем мне трость? Их и не носят то уже лет сто. Наверное нужна. Уж хотя бы для того, чтобы с треском сломать ее о ближайший уличный фонарь и зашагать дальше, в темноту, спрятав руки в карманах плаща.

© IKTORN

serg.2
28.03.2008, 16:52
Ключи.
Они решали в его жизни многое. Они открывали перед ним родные двери конторы и квартиры. Они хранили его машину под большим гаражным замком, не допуская туда ворьё и прочих придурков. Они оттягивали ему карман любимой рыжей кожаной куртки. Они давали возможность чувствовать себя не просто там кем-то странным в этом городе холодных глаз и чистых дорогих машин, а человеком, у которого есть дом, кров, есть место под серым дождливым небом. Они, эти маленькие металлические загогулины, схваченные кольцом, придавали ему весомости. Впрочем, он-то понимал, что цена этому всему - да просто тьфу! Ну, нажил он вполне посильным трудом право на относительную свободу, окольцевавшую его связкой ключей. Ну, есть у него чем гордиться перед своими ровесниками, есть! Хотя... Ну что тут такого особенного? Машина, квартира, офис, гараж - это же не подвиг, это же обычная бытовуха. Да, десять лет назад он очень хотел, чтобы у него всё это было. И теперь у него всё это было. И чего? Счастье, как выяснилось, было вовсе не в этом. Другое дело, что теперь он не понимал, в чём же тогда оно, это счастье? Не-е-ет, десять лет назад всё было пусть и примитивней, но понятней. А теперь? Ну, чего хотеть-то, а?

Ключи звякали что-то своё, он давно перестал к ним прислушиваться. В последний раз, когда он дал себе труд таки послушать, о чём они там вещают, они всею связкой напряглись и нарисовали в его сознании образ красивого, стильного, блестящего металлическим блеском самолёта. Мол, мы в курсе, что ты в последнее время стал скуповат в желаньях, ну что ж ты, в самом деле, а? Вот чего тебе не хватает - са-мо-лё-та! И он, усмехнувшись, больше не стал слушать связку мещански настроенных ключей. Их жажда потребления во имя потребления больше не стимулировала его на новые подвиги во имя добычи материальных благ. Ему стало скучно. Ну и, как водится, потеряв цель он утратил волю.

А ключи решали, как им быть. Гремели. Сердились. Звякали друг об дружку боками. Ключ от сейфа с изразцовым узором на бороздке пнул маленький ключик от бара, пытавшийся предложить их хозяину уйти в запой и найти истину в вине.
- Всегда был эгоистом! - сердился сейфовый отпиратель, - Пусть, значит, хозяин хоть кони двинет, только чтобы ты, свинёныш, был при делах! А мы, стало быть, пусть все умрём от невостребованности, да?
- А мы тогда перейдем к другому хозяину, случись чего с этим! - утирая разбитую пимпочку на металлическом кончике, рыдал ключ от бара. - У него всё застраховано! А так сиди и жди, пока он выкинет нас с психу в ближайшую канализацию!
Вся связка от этой угрозы металлически задребезжала.
- А какого дьявола он стал нас так часто оставлять дома и куда-то ходить пешком?! - возмутился ключ от гаражного замка, - Я что, плохо слежу за замком на гараже?! Он что, стал туго открываться?! Нет, тысячу раз нет - а он всё равно ходит один! И где?! Где - я вас спрашиваю?!
Короче, ключи тоже переживали не самые лучшие времена, волнуясь за хозяина и всячески страдая.

...А их хозяин между тем влюбился. Совершенно логичный поступок для разочаровавшегося человека - найти выход в эмоциях и витье семейного очага. На окраине города был с незопамятных времён тоннель всех влюбленных. По какой-то непонятной причине создатель тоннеля сделал его своды этаким стилизованным сердечком, и когда влюблённые города хотели рассказать своей половине об обуревающих их чувствах и сделать предложение, они назначали свидание именно там, в культовом месте на протяжении уже трех десятков лет. Ну а чтоб было совсем уж счастье в любви, была такая примета: идя на встречу к любимой (или любимому) выкинуть перед тоннелем связку ключей - на удачу! Ведь, принимая решение связать себя узами брака, надо откинуть все прошлое и устремиться в будущее. А с милой рай и в шалаше, при чём тут материальное, право?

Так сделал и их хозяин: дрогнув сердцем перед тоннелем, он сжал связку впавших в истерику ключей и со всего маху швырнул их в гулкую тоннельную темноту. Ключи были сплошь новоделом, истории и традиций не знали, потому, упав, издали общий стон отчаяния, а барный ключ начал причитать скороговоркой вечное "Ой да на кого ж ты нас поки-и-и-ну-у-ул?!"

В тишине и пыли тоннеля лежала пара старых ржавых ключей. "Эй! - крикнула эта связка новичку, - Чего орёшь?! Он через полчаса за вами вернётся, все возвращаются, прекратите ор!"
- Э? - удивились все связочные ключи, - Как вернётся?
- А где будет жить молодая невеста? - улыбнулись ржавые тоннельные старожилы, - Где она станет принимать душ? Что станет пить? На чём ездить в салоны красоты? Конечно, вот-вот он за вами вернётся, женщине нужно намного больше ключей, чем мужчине!
Несчастная связка начала успокаиваться, а карабин так и вовсе повеселел.
- Стоп! - сказал сейфовый ключ, - А чего это вас никто не забрал, вы ж тут уже лет десять, судя по виду, тусуетесь?!

... Связка ржавых ключей поуютней улеглась в пыль и ответила, улыбаясь: "А нашему хозяину повезло - его девушке ничего не надо было, кроме него самого. Она уговорила его покинуть город, который разменивал его талант на очередной ключ от очередного доказательства его материальной обеспеченности. Они прямо отсюда уехали в аэропорт и живут теперь где-то далеко в Швейцарии. Нам рассказывали, он стал известным писателем. И теперь у него только два ключа - один от сердца жены, другой - от небольшого шале в Альпах. И ему больше ничего не надо. Но вы не переживайте - так почти не бывает! Ваш вернётся. Точно! О! Слышите, бежит?"

© prosvetj

serg.2
31.03.2008, 21:28
WHITY, или террор по кошачьи


О, Боже! И как я могла на такое согласиться?! Вот уж воистину любовь к собственным чадам затмевает рассудок! И ещё подружка дорогая подсуропила… Возьми, говорит, ребёнку котёночка, дети должны расти с животными! И, воспользовавшись моим благодушным настроением, эти две заговорщицы получили моё согласие на этот безумный шаг.

Котёночка… Мдаа… Разве ж это котёночек?! Это же динамит, скрещенный с торнадо, воспитанный в стиле американских боевиков!

А как всё хорошо начиналось: "Кошки - это такие замечательные животные, они ласковые и очень привязаны к своему дому и их хозяевам",- увещевала Ленчик, усыпляя мою бдительность. Они лечат (и как она забыла сообщить мне, что они и калечат тоже?!), будешь сидеть, гладить её по шёрстке и успокаиваться после тяжёлого трудового дня!
Ленуся, не унимаясь, расписывала все достоинства нашего будущего питомца, я расслабилась, сомнения улетучились на пару с коньяком .... ;)
Нет, всё-таки, решения принимать нужно только на трезвую голову!

Лучше бы я мужа за ушком гладила чаще, возможно, он бы и не сбежал потом из этого, ставшего сумасшедшим, дома!
Осада оказалась достаточно сильной, аргументы, на тот, естественно, момент - весомыми. Оборона рухнула, и я уступила, не забыв при этом поставить одно очень жёсткое условие: котёнок должен быть белым! На том и порешили! Какая же я наивная...
Ну, кто же мог подумать, что по первому попавшемуся объявлению, будут именно БЕЛЫЕ котята?!

Моя спокойная, размеренная жизнь, накрылась чьим-то тазом...


Дочь, как на батуте, подпрыгивала от счастья, прижимая к груди этот белый пушистый комок с розовыми ушами и розовым носом. Он мирно сопел и не предвещал ничего опасного для жизни. По дороге мы прикупили разные кошачьи причиндалы, корм, который обязательно должен был быть с витаминами. "Растущему организму нужны витамины", – объяснила мне толстозадая продавщица кошачьих принадлежностей, пытаясь впарить мне всё, чем могут пользоваться кошки в течение всей своей кошачьей жизни, вплоть до глубокой старости.

Вот зачем, спрашивается, я купила контрасекс? Он ведь может пригодиться только через год, не раньше?!
Я же не знала, что он понадобится МНЕ гораздо раньше, чем моей кошатине, как лекарство от сбежавшего из «вольера для нашей кошечки», мужа?!
Налаженный быт, с появлением этой розовоухой, прожорливой и ужасно пушистой шкоды, рухнул, как обветшалый потолок.
И рухнул он прямо на мою, и без того несчастную, голову!

Ну, кто её, спрашивается, просил пИсать в ботинки моего мужа?!
Я понимаю, что размерчик сорок шестой, растоптанный, как моя теперешняя жизнь, ей в самую пору для туалета. И зачем, спрашивается, я покупала этот долбаный лоток с катцаном?
Мне что, теперь самой туда «ходить», чтобы добро не пропадало?!
Туфли мы чем только не чистили: и антигодин туда брызгали, и хлорку туда заливали, и Шанель № 5… вот в таком виде потом их и выбросили на помойку, где промышляли местные бомжи - продезинфицированными, отдающими лёгким ароматом Шанели и отчищенными до неузнаваемости. Новые – они точно так не выглядели! Теперь "завсегдатайский" бомж будет носить туфли от Gucci и будет пахнуть Шанелью № 5, а не помойкой. И будем считать, что ему повезло.

Ну, с чего она взяла, что любит суши больше, чем я?! Сожрать огромную порцию суши, заказанную для всей нашей семьи! И как в неё влезло-то столько? И как она не лопнула, скажите мне?! И чем нам теперь обедать?
Ну, пара-тройка пакетиков Вискаса в доме найдётся, конечно. Вот как, только ещё уговорить мужа с дочкой всё это съесть вместо суши?!
Понятно, принцип «сначала съедим ваше, а потом каждый своё» действует безотказно!

А шерсть?! Господи, ну неужели у этого белого чудовища не было больше места выспаться, как не на моём отглаженном до стояка костюме от Armani?! Вы когда-нибудь видели «мохеровый» костюм?! Ну, так, чтоб всей тройкой? И всё это в долбаном «белом мохере»?! На презентацию я, конечно же не попала... Шеф в понедельник убьёт, совершенно точно. И это в расцвете лет-то…

И чем, собственно, ей не угодил наш новый диван? Обивка не понравилась?! Поэтому она из его обивки сделала сплошную бахрому?!
Мне бы такие коготки! Ммм.. Ей ведь не приходится наращивать, делать коррекции… А может, мне тоже попробовать поточить их об наш диван? А что, дешевле обойдётся.
Всё равно теперь его отправлять на ту же помойку куда и туфли мужа. Не может же бомж, ходящий в туфлях от Gucci с запахом Шанели, спать на картонке в подвале? Ему непременно нужен диван!

А мои часы от Cartier?! Мои любимые часы, подаренные мне мужем! Он мне сроду не делал таких подарков раньше…Мда...Интересно, к чему бы это?! Нужно будет задуматься... и покрепче!
Ну, какая приличная кошка станет носить вместо ошейника ремешок для часов?
Что? Ах, не носить, говоришь? А зачем же он ей понадобился? Зубки режутся, и она их так точит? Ну, ясно! Больше же, конечно, точить не обо что, только об мой кожаный "Картьеровский" ремешок.

И прощайте, мои новые туфли за четыре сотни долларов. Она отгрызла у одного носок.
Что, доченька? Носок от одной туфельки потянет долларов на тридцать, не больше, если разделить её стоимость на вес?
А остальные двести баксов, что, коту под смарку??!!
Что, Игорёк?
Ах, где у кота смарка...?!
Какая разница, где. У тебя вообще эту смарку даже с биноклем разглядеть сложно, но я же молчу.
Да, дочура, что говоришь? Ах, вон оно что, остальные «двести баксов» остались нетронутыми, значит? Ну, спасибо, доченька, успокоила маму! И куда, спрашивается, мне их теперь девать-то, эти двести баксов на каблучке?!
Что, Игорёк, говоришь? К-а-а-аК, как, их можно носить?!! Что значит на одну ногу? А на вторую что же? Ну да, болела у меня коленка, и что? Ампутировать, а то вдруг гангрена..?! Смотри мне, а то узнаю ещё, по какому поводу мне были подарены часики от Cartier, и тогда, со спокойной совестью я ампутирую не мою ногу, а твою смарку!

Боже! А ваза?! Моя любимая ваза, подаренная мне моей бабушкой! Первое, что сделала эта наглая белая морда, как только покорила вершины плоских поверхностей у нас дома, так это то, что разбила антикварную вазу, которая передавалась из поколения в поколение, в нашем роду.
Что, доченька, говоришь? Ты купишь мне эту вазу, когда вырастешь? Ну, спасибо, заботливый ребёнок! Где же ты её возьмёшь-то? Ах, в магазине за углом, за пятьдесят рублей? Недорого совсем?! Ну, спасибо, родная, успокоила мамку!

А креветки?! Ну, объясните мне, КАК можно сожрать МОРОЖЕНЫЕ креветки?! Они же сырые, не солёные и совсем без укропчика?!

А простите, недавно, заходит ко мне моя зловредная соседка и спрашивает:
- Не знаю ли я, кто нагадил на её балконе? И стреляет, с конкретным прицелом, в меня своими подозрительными поросячьими глазками, как будто это Я(!) нагадила огромную кучу у неё на этом чертовом балконе! Ну, как она себе это представляет? Мои «двести килограммов бешеного мяса» будут перелезать на её балкон, чтобы наложить подозрительную кучу? Да он же обвалиться может запросто! И чем думают люди?!
Ах, не я? А кто же тогда? Ах, моя кошечка! Ясненько, куда ветер дует! Чтобы моя кошка, да на твой грёбаный балкон? Да у неё один импортный туалетный лоток стОит больше, чем твоя паршивая поношенная Вольво, вместе с твоей неудавшейся судьбой! Ну, на кой хрен ей сдался твой замызганный балкон, спрашивается?!
А вообще правильно сделала Вайти, что нагадила ей кучу на балконе, этой вредине нужно было парочку-троечку таких кучек наложить! Не помешает!
Кстати... ноготки ведь можно точить не только об наш диванчик, но и об "соседскую" физиономию! И как я об этом раньше не подумала?
Делаю шаг назад, захлопывая перед её пятаком двери, и тут же вступаю во что-то вязкое и дурно пахнущее. Естественно, падаю, подворачивая и без того многострадальную ногу. Ну, елы-палы, опять навалила! Итишь твою мать... и чем, ЧЕМ, спрашивается, ей так не нравится её импортный лоток?!

А арбуз? Зачем мы выбирали его с такой тщательностью? Простукивали, ё-п-р-с-т, тащили его, тяжелющий, как бомжовская жизнь, домой? И что в итоге…- этот сумасшедший пучок белой шерсти с розовыми ушами, пронесся по столам, как американский торнадо, опрокинув тарелку с только что надрезанным арбузом. Арбуз взорвался красными осколками, разукрасив стены и пол моей кухни, разбежавшимися коричневыми «тараканами». Пришлось выводить.
Аппетит сразу пропал вместе с "чЁниТьСожрательным" настроением на пару.
Да ну его, арбуз этот, потом в туалет в очереди приходится стоять, как на вокзале. Это же у нашей террористки свой персональный толчок, а мы все, по бедности, на один ходим.

И вообще, меня точно обманули! Мне обещали продать кошку, а продали неизвестно что! Разве ж это кошка? Это же пёс цепной! Она же вцепляется в руки, как мифологический Цербер в свои жертвы!
А мужу расцарапала физиономию так, что одна дамочка с его работы решила, что это сделала его жена, то есть Я! Жалела потом беднягу, приголубила, наверное… Дожалелась, блин, вот он и сбежал из нашего «домашнего вольера» к этой сочувствующей дуре!
Может, им кошечку подарить на будущую свадьбу, а?
А что, животное в доме должно быть! Будут гладить её за ушком после тяжелого трудового дня! Кстати, отличная идейка! ;-)

А кто ж тогда будет догрызать свой Вискас? Мы, что ли с дочкой?
Нет уж, пусть сама его и грызёт!
А лоток… да ладно, я уже привыкла его мыть. Даже хлорку купила…

Ну, зачем, спрашивается, я тогда покупала хлорку...?!

(с)Алла Чимшит


P.S. Хотела было взять её с собой на море, там акулки плавают... думала сплавить, чтолЬ... , но жаль акулок - она рыбку очень любит! ;-))

Блондинка Ксю
21.05.2008, 19:33
serg.2 давно не радовал рассказами. Я их все распечатываю т.к. не люблю с компа читать. Прилично уже накопилось))

serg.2
21.05.2008, 20:53
Специально для Блондинки Ксю

Как не выйти замуж.
Кто из вас счастливый обладатель родственников-южан? Вы-то меня поймете! И мой сказ не покажется вам гротескным изложением экзальтированной девицы.

Начнём. Папа у меня русский, а мама... Ох, mamma mia! Нет, она не итальянка. Замес круче. Она - армянка, родившаяся в Баку, прожившая треть жизни в Одессе, переехавшая в Армению и, наконец, обрусевшая у русских берёзок. Я появилась на свет в Москве. Лицом - папина, темпераментом - мамина. Вам знаком неподражаемый колорит южных семей? О, это нечто среднее между скандалом в Думе и Библейскими Заветами. Мой папа, забыв о светлых волосах и курносом носе, легко произносит названия блюд кавказской кухни и обзывает баклажаны на рынке бадридж'анами, за что тут же расплывающиеся в улыбках продавцы отбирают ему лучшие экземпляры. Мама - в дискуссии жонглирует тремя языками, ввинчивая для убедительности одесские шуточки. Фрамуга для нее все та же "фортка", а лазер - "лазарь". Она говорит с неопределимым акцентом и помогает внемлющему оживленной мимикой. Если, по её мнению, мысль выражена не полно, красноречивые жесты доносят остатки сути до захваченного врасплох собеседника. Когда они с папой обсуждают грядущее меню, - кажется, что принимается поправка к Конституции. Темы, не относящиеся к еде, становятся театральными постановками на малой сцене. Папа басит "дорогая", мама, заламывая руки, носится перед ним, отстаивая свою точку зрения. Папа, технарь до мозга костей, апеллирует к логике, но мамины "ты не прав!" и слёзно блестящий взор не оставляют камня на камне от его аргументов, - практикой доказывая торжество искусства над сухими выкладками. Папины доводы всегда убедительны, но, должна признать: мамина анархия действеннее, - она выигрывает не только в споре, но и в прогнозах по развитию ситуации. После - мама не опускается до напоминаний, незаметно внушая отцу, что идея, несомненно, его. Тот не противится, прекрасно понимая, кого нужно благодарить за благополучный исход дела. Они трогательны, - и я люблю эту сладкую парочку.

Как вы догадываетесь, не было, нет и не будет ни единого шанса избежать их проникновенного - во всех смыслах - внимания к моей жизни. С памперсов и по сегодняшний день они бдительно следят за развитием своего сокровища - дочурки, успевшей вымахать в рослую девицу с зычным голосом и крепким хуком левой. Каждый из моих ухажеров, которого все-таки удавалось заполучить, подвергался критической оценке мамы и интеллектуальной атаке папы. Надо ли говорить, что ни один из претендентов, заманенных изворотливостью моего ума, не согласился на мало-мальски романтическое продолжение ужина, унося ноги и попутно оберегая душевный покой. Согласитесь, - не подготовлены славянские натуры к южным страстям. По инерции я продолжала барахтаться в поисках спутника пусть не всей жизни, но хотя бы её части... даже микрочасти, но надежды неумолимо таяли под напором нерадужной статистики. Заметив удрученность драгоценного чада, мама вынесла вердикт:
- На весенние праздники поедешь к тётушке. В Ереван.
Я обомлела. Ехать в непривычные условия, к малознакомым обычаям и людям? К тётушке я, конечно, благоволю - та еще штучка. Но как подстроиться под чужие нравы и ужиться с братьями? Которых у меня, кажется, двое?.. Слабый протест, коим я рассчитывала переубедить маму, вылился в нечленораздельные звуки:
- А-а... м-м... э-э... о-о...
Мама, подняв длинную бровь, воззрилась на меня. Я откашлялась и попробовала снова:
- А-а... зачем? М-может не надо? Э-это кто решил? О-одна?
На лице мамы выразилась неисчислимая грусть:
- Доню, ты у меня дурочка? - она шумно вздохнула и манерно подкатила глаза. - За тем, что тебе пора замуж. Надо. Решила - что за вопрос?! - я. Поедешь одна.
И на том спасибо, что соглядатая не навязали.
- Мам, замуж-то не рановато? Мне ж только двадцать. Может, как-нибудь сама справлюсь? - я сделала конвульсивный рывок в противоположную сторону от перспективы стирок-глажек-готовок-пеленок-свекровей.
- Как-нибудь?! Если б я уповала на случай и теорию вероятностей, твой папа так и остался бы девственником, а ты не родилась бы даже в проекции! - она шмякнула глянцевый журнал, который до сих пор машинально пролистывала, на стол. - Разговаривать не о чем! Послезавтра едешь!
Раунд был окончен с разгромным счетом, и я пошла в свою комнату собирать походный чемодан.

Через день, у стойки регистрации авиакомпании, я все еще подвергалась ликбезу мамы, - она тараторила без умолку, направляя меня на путь истинной армянской девушки. Я согласно трясла патлатой головой и рвалась переступить черту транзитной зоны. Махнув на прощанье рукой, по ту сторону паспортного контроля набрала полную грудь пропахшего резиной аэропортового воздуха и пулей понеслась к бару. Кофе с коньяком привели опухший от наставлений мозг в норму, и я расслабленной походкой продефилировала на посадку. Возвращаться не имело смысла - наверняка, родители дежурили поблизости до тех пор, пока самолет не сверкнёт в небе кургузым крылом. Расположилась в удобном кресле, попросила добавочную порцию коньяка, обласкала помутневшим глазом родные промозглые сери и - полете-эла!

Проснулась на приземлении, - шасси скреблось по бетонной полосе, раскачивая громоздкий лайнер, точно детскую люльку. Разлепив веки, осмотрелась, - солнечный пейзаж не баловал разнообразием. Подтянув высокие ботинки и нацепив куртку-косуху, вклинилась в топчущийся рядок пассажиров. От трапа до встречающих мы где-то останавливались, что-то предъявляли, двигались дальше, пока я не шлёпнулась в объятия незабвенной тетушки.
- Ахчи, - расцеловав, она обратилась неизвестным словом, - во что ты обрядилась?
За ее спиной возвышались здоровенные парни.
- Привет, сестричка, - троекратно чмокнул в щёку старший. - Я Карен.
- А я Тигран, - приложился к щёчке второй.
- Ну, мальчики, берите багаж и - домой. Гости заждались, - тётя неторопливо поплыла к выходу.
- Э-э... гости? - я вспоминала, о чьем дне рождения предупреждала мама.
- Конечно, деточка. Приезд отметим, - тётушка остановилась у тёмной машины. - Только сначала надо привести тебя в порядок. Что-нибудь, кроме камуфляжа, взяла с собой? - она иронично, совсем по-маминому, подняла бровь.
- Да есть там кое-что. Мама втиснула, - я устроилась рядом, чуть ли не уткнувшись подбородком в колени, - сиденье Карена занимало полсалона.
- Тогда, как зайдем, шмыгни в правую комнату - переоденешься, - она насмешливо хмыкнула, однозначно оценив мой внешний вид.

Лия. Так зовут мою тётушку. Она младше и отчаяннее мамы. Она директор показательной школы и считает педагогичным треснуть старшеклассника за негусарское поведение. Она может руководить армией так же непринужденно, как управляет своими оболтусами. Она гоняет мальчишек за курение в туалете и, в то же время, в уединении, изящно дымит стомиллимитровыми "Marlboro". Об этой прихоти знаю я и - все остальные. Тётушка среднего роста, с роскошной светлой гривой, огненными агатовыми очами, волнующим контральто, остра на язык и нескрываемо умна. Она как генератор жизненной энергии, - при ней унылое и серое перестаёт существовать. Когда она выходит танцевать, округло вскидывая красивые руки, женщины пятятся, стыдясь своей неказистости, а мужчины растекаются в пАтоке хвалебных речей. Её невозможно не любить. Поэтому любят все. А рискнувшие не любить, откровенно побаиваются. Я - люблю, следовательно, опасаться нечего. Верно?

Я изменила мнение, когда на подступах к квартире услышала доносящийся из нее гвалт. Гости гуляли. И уверенно так гуляли. Исполнить трюк с незаметным проникновением в тётин будуар не составило труда, - собравшимся было не до меня. Выпотрошив объёмный чемодан, я обнаружила подходящий потенциальной невесте туалет: мерзопакостное платьишко в жуткий цветочек. Не утруждая себя подробной глажкой, провела пару раз утюгом вдоль да поперек и выписала к столу в девичьем обличии. Да-а... тётя постаралась. Если там были не все женихи Еревана, то добрая их половина уж точно. Как она рассадила двадцатичленную толпу в относительно небольшой комнате? При моём появлении парни дружно встали и зажурчали ласковыми словесами. Я осклабилась и, завесив лицо растрепанными прядями, примерилась к подставленному стулу. Вернее, к двум стульям. Со вторым подсуетился сосед слева. У меня всегда были проблемы с обнаружением цели, - этот раз не стал исключением. Ограниченная в поле зрения нависающими волосами, я с разбегу примостилась меж них обоих - на пол. Ненавистное платье, зацепившись взметнувшимся подолом за неведомо откуда выскочивший гвоздь, звонко треснуло по шву, выставляя на показ эфемерные трусики. Аппетит сидевших напротив подвергся серьёзному испытанию, ибо разъехавшиеся стулья позволили мне принять вольготную позу, популярную в гинекологическом кабинете. Дернув злополучный подол, и, конечно, не рассчитав, я одним движением располосовала юбку до лифа. Фасон сменился на туземный минимализм. Творилось невообразимое: в оглушающей тишине, почти не видя, я металась, ловя скользящие лоскуты, и пыталась подняться. Ноги зацепились за крестовину внизу стола и не давали свободно маневрировать. В надежде собрать уцелевшие части платья я шарила вокруг себя, нащупывая опору. Рука поймала нечто устойчивое, и я, ухватившись, попробовала рывком вскочить на ноги. Крестовина крякнула, стол качнулся, угрожая развалиться на куски, я взвыла от боли в свёрнутых конечностях, надо мной раздался нечеловеческий рёв, и моя голова, откинувшись назад, маятником уткнулась во что-то податливое и стонущее. От обилия действий волосы отлетели со лба, и, прозрев, я увидела над собой распахнутую гортань с дрожащим в её глубине розовым язычком. Именно оттуда доносился утробный звук, от которого звенела посуда. А я-то думала, крестовина переломилась! Парень орал, растопырив руки и согнувшись в приседе. Наверняка, был какой-то выраженный по-нерусски смысл в его крике! Я оглянулась на других, - они в ужасе смотрели в одну точку. Проследив направление, я поняла, что мучило парня. Его ширинка была стиснута моими побелевшими от напряжения пальцами. Я сглотнула пересохшим горлом и стала понемногу разжимать кулак, одновременно оборачиваясь на ошеломлённый голос:

- Вай, мама дж'ан!
Тётушка стояла на пороге комнаты с подносом и взирала на племянницу в неглиже, застывшую на коленях перед гостем и треплющую его за причинное место.
- Деточка, а подождать ты никак не могла? - она всучила поднос ближайшему зрителю, оттолкнула потерпевшего на безопасное расстояние и, приказав всем отвернуться, поволокла меня в будуар.

Моё позорное выступление было чревато ещё и тем, что очевидцы оказались сливками неприкосновенного запаса тётушки.
- И с кем теперь знакомить? - она маялась желанием утренней сигареты и искала пути разрешения проблемы.
- Тёть, - я сжалилась над её страданиями, - ты покури. Успокоишься понемногу.
Она стушевалась, но, похоже, и впрямь приспичило, потому что, плюнув на тайность операции, полезла в дебри комода и выудила из его недр длинный мундштук и пачку сигарет.
- Ладно, пошли на веранду - пить кофе.

Не кофе - божественный нектар. Тётя не варила его, она священнодействовала. Сначала обжарила зерна, потом, дав остыть и перемолов в ручной мельнице, смешала в секретных пропорциях с водой и сахаром в медной джезве. Поставила её на маленький огонёк, наблюдая за пенкой, как ястреб за куропаткой. Нельзя допустить, чтобы кофе закипел, или пенка поднялась больше нормы. Тётушка ожидала стадию "бычий глаз", - когда накипь появляется тоненьким ободком вокруг проседающего в центре густого слоя. В это мгновение - ни секундой раньше или позже - она ловко подхватила турку и разлила благоухающий напиток по миниатюрным чашечкам. Затянувшись дымом дорогих сигарет, пригубив из прозрачного фарфора, мы вкусили прелести жизни. По меньшей мере, одну из них.
- Значит так, - заявила тётушка, - завтра жду тебя в школе.
- Зачем? - я расслабленно созерцала снующих за распахнутым окном пташек.
- Дело есть, понадобится твоя помощь.
Я пожала плечами, подтвердив готовность.
- Только не надевай свои армейские ботинки, договорились?
Я опять изобразила согласие, - майская погода располагала к покладистости.

Постучала я в директорский кабинет около полудня. Тётушка восседала во главе массивного стола.
- Пришла? Заходи. Я жду подругу, посиди со мной, - она перебралась на диван у противоположной стены.
Мы болтали, обсуждая давешний конфуз, когда дверь распахнулась, и в ней показались один за другим: подруга, подругина подруга, подругиной подруги носатый муж и мОлодец приятной наружности. Тётушка неестественно засуетилась, я глянула на приятного наружностью и заржала в менее приятной манере: жених! Тётя зыркнула глазищами и я, ойкнув, притихла. Мы долго и приветливо-скучно разговаривали обо всём на свете, после чего мило расстались. Дома тётушка донесла, что я понравилась родителям и сыну, и дело на мази. А мне вот не прикипело имя Самвел, - не вязалось оно со мной и всё тут! Пока велись школьные беседы, распирало подначить: "Сам? Well-well! И на кой ляд тебе жена?" И тот момент, что парень не устрашился гогочущей девицы, не облагородил первого впечатления.
- Тёть, да не мой это тип! Неохота мне жить с ним! - я наметила бунт.
- Конечно! Тебе охота устраивать пошлые сцены в моём доме! - она произнесла "моём" так, словно жила не в частной квартире, а в монастыре.
- Можно подумать! - вспомнив о восточных корнях, я добавила: - Ва-а!
Тётушка поморщилась от фальшивых нот в переливах "а-а".
- Не можешь, не берись. Вместо эмоциональности у тебя получается блеяние осипшего барана!
С баранами была напряжёнка. Я не знала, как они орут в голосе и как - без оного, поэтому сравнить не могла. Пришлось поверить на слово.
- Ну, ладно - без "ва-а". Велика беда! Хрупкая девушка растерялась, представ пред сонмом женихов, не справилась с трепетным волнением и упала. Можно сказать, в обморок.
- Угу! Хрупкая! - тётушка перешла на быстрый армянский, а я следила за мимикой, чтобы уловить суть тирады.
Если я правильно расшифровала коды на её подвижном лице, она выражала недовольство по поводу глупости сестры, связавшей жизнь с белым гигантом из чужого мира, наградившего её очаровательную племянницу сороковым размером обуви, медвежьей походкой и курносой физиономией.
- Ай-яй, аствац дж'ан! - заголосила тётушка, увлекшись темой.
Когда в армянских семьях поминают Бога всуе, время бить тревогу. И я ударила:
- Зато он помогает маме, любит её, не гуляет по девкам, как твой, и не гонит меня замуж!
- Ты понимаешь армянский? Неужели у сестры хватило ума научить дочь родному языку! - обрадовалась тётушка.
- Нет, - я угрюмо посмотрела на неё, - но я догадлива. - И мстительно уколола: - Папа позаботился.
Она примиряющим жестом потрепала мои лохмы.
- Все наши мужчины гуляют, но это вовсе не значит, что они не любят семью. Мала еще, чтобы разбираться в тонкостях этнической этики, - завернула тётушка.
- И этот, новоявленный который, тоже будет по девицам шастать?
- А куда ж он денется? - она удивилась. - Будет, конечно.
- Вы что, сами даёте установку мужьям, чтобы изменяли? - я, мягко говоря, изумилась в ответ.
- Деточка, ты пошустри мозгами. С утра до ночи вертишься на работе, потом - по хозяйству. У меня трое мужиков. Как ты думаешь, неужели я стану ругать добрую женщину, которая возьмёт на себя часть моих обязанностей?
Вот это да! Она еще и философ!
- Тёть, зная твой норов, трудно поверить в альтруизм к сопернице, - я ехидно усмехнулась.
- Да какие ж они мне соперницы? Кто они - и кто я! Не путай божий дар с яичницей! - и было столько достоинства в её спокойном тоне, что я осеклась, не посмев язвить дальше. - Завтра, дорогая, у тебя индивидуальное свидание. Без близких. Настройся как следует!
Я обреченно кивнула, - спорить не имело смысла.

По российско-столичным меркам девушку-вне-окружения-родственников ведут в едальное заведение, - если серьезные намерения перспективны. Если серьёзные намерения распространяются на немедленное настоящее и, при благополучном для дамы стечении обстоятельств, ближайшее будущее, - её ведут домой. Если намерений нет, её просто ведут, а там - как пойдёт.

Мы встретились с Самвелом на голодный желудок. На мой голодный желудок. У парня - далеко идущие планы, значит, ресторация обеспечена. Кто не в курсе, могу просветить, - в армянской столице всё наоборот. Там потенциальную жену приглашают на конспиративную квартиру. Например, к сестре, которая тактично отсутствует на момент визита. Вы верно подметили, - у Самвела была такая сестра. Свидание развернулось неожиданным ракурсом: я и тридцатилетний мужик сидели, как два остолопа, в однокомнатной квартире, не зная, чем занять себя и друг друга. Я курила, пуская колечки в потолок и демонстрируя претенденту на руку и сердце "турецкий напас". Он проникся и заговорил. Я делала умное лицо, прислушиваясь к урчанию в животе. На редкость "веселое" и содержательное свидание. Есть - первый час - хотелось нестерпимо, второй - я закуривала голод длинными "More", шумно затягиваясь, чтобы заглушить протест визжащих внутренностей. На третий час мне сделалось фиолетово от сигарет и нудности, и я перебила оратора коротким, но ярким предложением:
- Хочешь, я тебе станцую?
Самвел умолк на полуслове в попытке обрести себя, - он столько тарахтел о высоком, что не мог вспомнить, где он, с кем и, главное, - зачем?
- Будешь смотреть, как танцую, или нет? - напирала я.
Он сдался:
- Буду.
- Тогда мне нужна музыка, - я вывалилась из кресла и стала в третью позицию.
Это не то, что вам помстилось сейчас. Это - пятки вместе носки врозь, verstehen? Самвел пощелкал в музыкальном центре, настроил мотивчик, но он мне не понравился.
- Нет, не пойдёт. Ламбаду знаешь?
- Знаю.
- Давай!
- Да нет её у меня. Это когда было-то? - он для верности заглянул в стопку дисков.
- Самвел, не ищи лёгких путей! Мужчина не должен быть инертным!
- А в чём моя инертность? - он резко впал в задумчивость.
- А если тебе придется добывать огонь и разделывать тушу мамонта?! - вернула я его на землю.
- Какого мамонта? - он озадаченно посмотрел на меня.
- Известно какого! Заледеневшего миллионы лет назад! Так его до разделки поймать надо!
- Заиндевевшего мамонта?
- Не заиндевевшего, а заледеневшего. Хотя, ты прав, иней там тоже есть! Тем более - понадобится очищать его от инея, а это непростая работа! Работа для настоящего профессионала!
- Какого профессионала?
- Практически для супермена!
- Супермена-мясника, что ли? - он тупел на глазах.
- Нет! Мужа, который его добыл! Хотя, опять же, муж может быть и мясником. Ты мясник?
- Не-эт...
- Вот! Что и требовалось доказать! Ты не мясник, ты не охотник, - кто ты такой?!
- Я Самвел...
- Это имя! А по сути - кто ты?!
- Ну, мужчина, - он продолжал тупеть.
- Это по половому признаку, а по внутреннему "я"? Есть у тебя кредо или как?
- Нет, наверное. Но я его найду. Честное слово, найду! - он горячился, готовясь принести торжественный обет.
- Клятвы оставь на потом! У алтаря каяться будешь! - войдя в раж, я несла околесицу.
- В чем?! - простонал Самвел в апофеозе отупения.
- В грехах и неисполненных обещаниях!
- Но я не обманывал!
- Значит, обманешь! - вспомнила я рассуждения тётушки.
- Что я должен сделать, чтобы угодить тебе?!
Клиент созрел, момент назрел, и я потребовала:
- Пой!
- Что?! - он странно закатил глаза.
"А вдруг он припадочный? Тогда от меня отстанут!" - я злорадствовала.
- Ламбаду пой! - покачиваясь в третьей позиции, подтвердила я серьезность намерений.
Самвел, раздув по-хомячьи щёки, запел:
- Ла-а-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла-л-ла-а-а!
- Проигрыш! Не проглатывай проигрыш! - я дирижировала, отчаянно виляя бёдрами.
Он таращился на меня, теряя отпущенные природой способности, - даже те, которые наши предки, забив не одну сотню мамонтов, добыли в неравной борьбе с эволюцией.
Второй акт выступления состоялся. Нежно любимая Самвелом сестричка застала нас на пике событий: я, не сбавляя взятого в первом такте темпа, швыряла бедра в произвольном направлении и подгоняла вокалиста чем-то вроде "э-ге-гей!" За полчаса беспрерывного "ла-ла" Самвел раскраснелся от натуги, от моей головы и вязаной кофточки струился пар, но мы не остановились. Мы не могли остановиться, - мы строили семью. И если жених не мясник и не охотник, дорога ему в барды, менестрели, трубадуры - в попсу, короче.
Не стану описывать в мелочах комментарии, с которыми всучили меня назад, тётушке. Насколько мне представляется, они не были добрыми. Тётушка приняла возврат, а сватам сказала приблизительно следующее:
- А не шли бы вы, филистеры, в лес да пригорочком, через колдобинку по забугорочкам, рытвинкой да болотцем, в трясинку да с молОдцем!
Выставила в три шеи. И те пошли. Не было у них других вариантов. Потому что когда тётушка кого отправляет по адресу, - конкретно и наглядно.
- Ну, чудо ты моё, что теперь? - задалась она перманентным вопросом.
- Тё-оть, да оставьте вы меня в покое! Маме отрапортуй, что не сложилось, и дай порадоваться каникулам без смотрин, - я канючила, выпрашивая свободу на оставшееся время.
- Что с тобой делать, будь по-твоему! - она махнула рукой, снимая с себя ответственность за расклад моей жизни.
- Я люблю тебя! - заорала я в полную мощь обширных лёгких и рванула на улицу.

Неделя пролетела, как... да пролетела и всё! Пора было возвращаться в Москву. Я облобызала тётушку, всплакнув, повисла на братьях, и мы отправились в аэропорт. До рейса оставался час, и, чтобы не терять его попусту, мы ходили кругами и пели заунывные песни. Они по-армянски, я - по-русски. Что-то из разряда "шумел камыш, деревья гнулись". На одном из поворотов Тигран остановился.
- Слушай, не горлань, пожалуйста, - попросил меня.
- А что такое? - я возмутилась.
- К тебе пришли.
- Хорошо, что не за мной, - сострила, оглядываясь по сторонам.
В двух шагах стоял Самвел, сжимая огромный букет.
- Эмма, - так окрестили меня родители, - я всё понял. Извини за глупость.
Я хмыкнула:
- Да я тоже хороша.
Он улыбнулся:
- Тебе идёт.
Я кокетливо смолчала, ломая голову над тем, куда сунуть цветочки. Самвел прервал мои размышления:
- Хочу попросить об одном одолжении. Только не отказывай.
- О чём? - мне стало интересно, что может просить человек, которого так далеко послали.
- Я буду ждать. Года тебе хватит, чтобы принять решение?
Я мялась, не зная, как выбраться из щекотливого положения. Братья не вмешивались, игнорируя мои призывные взгляды.
- Да, хорошо... Я подумаю...
Чувствовала я себя препаршиво, - коктейль эмоций, которому в моем словаре не нашлось определения, бороздил просторы души. На моё счастье, объявили посадку. Я подцепила букет, поцеловала всех подряд и скрылась за стойками и контролями. Свобода снова ограничилась транзитной зоной, - и я ринулась туда, распугивая отъезжающих настойчивым окриком:
- Мне - надо!

©Вольная

Блондинка Ксю
21.05.2008, 21:53
Спасибки))) шя прочитаю))

serg.2
26.05.2008, 23:06
"МОЖНО ПОПРОСИТЬ НИНУ?"
Автор: Булычев Кир
- Можно попросить Нину? - сказал я.

- Это я, Нина.

- Да? Почему у тебя такой странный голос?

- Странный голос?

- Не твой. Тонкий. Ты огорчена чем-нибудь?

- Не знаю.

- Может быть, мне не стоило звонить?

- А кто говорит?

- С каких пор ты перестала меня узнавать?

- Кого узнавать?

Голос был моложе Нины лет на двадцать. А на самом деле Нинин голос лишь лет на пять моложе хозяйки. Если человека не знаешь, по голосу его возраст угадать трудно. Голоса часто старятся раньше владельцев. Или долго остаются молодыми.

- Ну ладно, - сказал я. - Послушай, я звоню тебе почти по делу.

- Наверно, вы все-таки ошиблись номером, - сказала Нина. - Я вас не знаю.

- Это я, Вадим, Вадик, Вадим Николаевич! Что с тобой?

- Ну вот! - Нина вздохнула, будто ей жаль было прекращать разговор. - Я не знаю никакого Вадика и Вадима Николаевича.

- Простите, - сказал я и повесил трубку.

Я не сразу набрал номер снова. Конечно, я просто не туда попал. Мои пальцы не хотели звонить Нине. И набрали не тот номер. А почему они не хотели?

Я отыскал в столе пачку кубинских сигарет. Крепких как сигары. Их, наверное, делают из обрезков сигар. Какое у меня может быть дело к Нине? Или почти дело? Никакого. Просто хотелось узнать, дома ли она. А если ее нет дома, это ничего не меняет. Она может быть, например, у мамы. Или в театре, потому что на тысячу лет не была в театре.

Я позвонил Нине.

- Нина? - сказал я.

- Нет, Вадим Николаевич, - ответила Нина. - Вы опять ошиблись. Вы какой номер набираете?

- 149-40-89.

- А у меня Арбат - один - тридцать два - пять три.

- Конечно, - сказал я. - Арбат - это четыре?

- Арбат - это Г.

- Ничего общего, - сказал я. - Извините, Нина.

- Пожалуйста, - сказала Нина. - Я все равно не занята.

- Постараюсь к вам больше не попадать, - сказал я. - Где-то заклиналось. вот и попадаю к вам. Очень плохо телефон работает.

- Да, - согласилась Нина.

Я повесил трубку.

Надо подождать. Или набрать сотню. Время. Что-то замкнется в перепутавшихся линиях на станции. И я дозвонюсь. "Двадцать два часа ровно", - сказала женщина по телефону "сто". Я вдруг подумал, что если ее голос записали давно, десять лет назад, то она набирает номер "сто", когда ей скучно, когда она одна дома, и слушает свой голос, свой молодой голос. А может быть, она умерла. И тогда ее сын или человек, который ее любил, набирает сотню и слушает ее голос.

Я позвонил Нине.

- Я вас слушаю, - сказала Нина молодым голосом. - Это опять вы, Вадим Николаевич?

- Да, - сказал я. - Видно, наши телефоны соединились намертво. Вы только не сердитесь, не думайте что я шучу. Я очень тщательно набирал номер, который мне нужен.

- Конечно, конечно, - быстро сказала Нина. - Я ни на минутку не подумала. А вы очень спешите, Вадим Николаевич?

- Нет, - сказал я.

- У вас важное дело к Нине?

- Нет, я просто хотел узнать, дома ли она.

- Соскучились?

- Как вам сказать...

- Я понимаю, ревнуете, - сказала Нина.

- Вы смешной человек, - сказал я. - Сколько вам лет, Нина?

- Тринадцать. А вам?

- Больше сорока. Между нами толстенная стена из кирпичей.

- И каждый кирпич - это месяц, правда?

- Даже один день может быть кирпичом.

- Да, - вздохнула Нина, - тогда это очень толстая стена. А о чем вы думаете сейчас?

- Трудно ответить. В данную минуту ни о чем. Я же разговариваю с вами.

- А если бы вам было тринадцать лет или даже пятнадцать, мы могли бы познакомиться, - сказала Нина. - Это было бы очень смешно. Я бы сказала: приезжайте завтра вечером к памятнику Пушкину. Я вас буду ждать в семь часов ровно. И мы бы друг друга не узнали. Вы где встречаетесь с Ниной?

- Как когда.

- И у Пушкина?

- Не совсем. Мы как-то встречались у "России".

- Где?

- У кинотеатра "Россия".

- Не знаю.

- Ну, на Пушкинской.

- Все равно почему-то не знаю. Вы, наверное, шутите. Я хорошо знаю Пушкинскую площадь.

- Неважно, - сказал я.

- Почему?

- Это давно было.

- Когда?

Девочке не хотелось вешать трубку. почему-то она упорно продолжала разговор.

- Вы одна дома? - спросил я.

- Да. Мама в вечернюю смену. Она медсестра в госпитале. Она на ночь останется. Она могла бы прийти и сегодня, но забыла дома пропуск.

- Ага, - сказал я. - Ладно, ложись спать, девочка. Завтра в школу.

- Вы со мной заговорили как с ребенком.

- Нет, что ты, говорю с тобой, как со взрослой.

- Спасибо. Только сами, если хотите, ложитесь спать с семи часов. До свидания. И больше не звоните своей Нине. А то опять ко мне попадете. И разбудите меня, маленькую девочку.

Я повесил трубку. Потом включил телевизор и узнал о том, что луноход прошел за смену 337 метров. Луноход занимался делом, а я бездельничал. В последний раз я решил позвонить Нине уже часов в одиннадцать, целый час занимал себя пустяками. И решил, что, если опять попаду на девочку, повешу трубку сразу.

- Я так и знала, что вы еще раз позвоните, - сказала Нина, подойдя к телефону. - Только не вешайте трубку. Мне, честное слово, очень скучно. И читать нечего. И спать еще рано.

- Ладно, - сказал я. - Давайте разговаривать. А почему вы так поздно не спите?

- Сейчас только восемь, - сказала Нина.

- У вас часы отстают, - сказал я. - Уже двенадцатый час.

Нина засмеялась. Смех у нее был хороший, мягкий.

- Вам так хочется от меня отделаться, что просто ужас, - сказала она. - Сейчас октябрь, и потому стемнело. И вам кажется, что уже ночь.

- Теперь ваша очередь шутить? - спросил я.

- Нет, я не шучу. У вас не только часы врут, но и календарь врет.

- Почему врет?

- А вы сейчас мне скажете, что у вас вовсе не октябрь, а февраль.

- Нет, декабрь, - сказал я. И почему-то, будто сам себе не поверил, посмотрел на газету, лежавшую рядом, на диване. "Двадцать третье декабря" - было написано под заголовком.

Мы помолчали немного, я надеялся, что она сейчас скажет "до свидания". Но она вдруг спросила:

- А вы ужинали?

- Не помню, - сказал я искренне.

- Значит, не голодный.

- Нет, не голодный.

- А я голодная.

- А что, дома есть нечего?

- Нечего! - сказала Нина. - Хоть шаром покати. Смешно, да?

- Даже не знаю, как вам помочь, - сказал я. - И денег нет?

- Есть, но совсем немножко. И все уже закрыто. А потом, что купишь?

- Да, - согласился я. - Все закрыто. Хотите, я пошурую в холодильнике, посмотрю, что там есть?

- У вас есть холодильник?

- Старый, - сказал я. - "Север". Знаете такой?

- Нет, - сказала Нина. - А если найдете, что потом?

- Потом? Я схвачу такси и подвезу вам. А вы спуститесь к подъезду и возьмете.

- А вы далеко живете? Я - на Сивцевом Вражке. Дом 15/25.

- А я на Мосфильмовской. У Ленинских гор. За университетом.

- Опять не знаю. Только это неважно. Вы хорошо придумали, и спасибо вам за это. А что у вас есть в холодильнике? Я просто так спрашиваю, не думайте.

- Если бы я помнил, - сказал я. - Сейчас перенесу телефон на кухню, и мы с вами посмотрим.

Я прошел на кухню, и провод тянулся за мной, как змея.

- Итак, - сказал я, - открываем холодильник.

- А вы можете телефон носить за собой? Никогда не слышала о таком.

- Конечно, могу. А ваш телефон где стоит?

- В коридоре. Он висит на стенке. И что у вас в холодильнике?

- Значит, так... что тут, в пакете? Это яйца, неинтересно.

- Яйца?

- Ага. Куриные. Вот, хотите, принесу курицу? Нет, она французская, мороженая. Пока вы ее сварите, совсем проголодаетесь. И мама придет с работы. Лучше мы вам возьмем колбасы. Или нет, нашел марокканские сардины, шестьдесят копеек банка. И к ним есть полбанки майонеза. Вы слышите?

- Да, - сказала Нина совсем тихо. - Зачем вы так шутите? Я сначала хотела засмеяться, а потом мне стало грустно.

- Это еще почему? В самом деле так проголодались?

- Нет, вы же знаете.

- Что я знаю?

- Знаете, - сказала Нина. Потом помолчала и добавила: - Ну и пусть! Скажите, а у вас есть красная икра?

- Нет, - сказал я. - Зато есть филе палтуса.

- Не надо, хватит, - сказала Нина твердо. - Давайте отвлечемся. Я же все поняла.

- Что поняла?

- Что вы тоже голодный. А что у вас из окна видно?

- Из окна? Дома, копировальная фабрика. Как раз сейчас, полдвенадцатого, смена кончается. И много девушек выходит из проходной. И еще виден "Мосфильм". И пожарная команда. И железная дорога. Вот по ней сейчас идет электричка.

- И вы все видите?

- Электричка, правда, далеко идет. Только видна цепочка огоньков, окон!

- Вот вы и врете!

- Нельзя так со старшими разговаривать, - сказал я. - Я не могу врать. Я могу ошибаться. Так в чем же я ошибся?

- Вы ошиблись в том, что видите электричку. Ее нельзя увидеть.

- Что же она, невидимая, что ли?

- Нет, видимая, только окна светиться не могут. Да вы вообще из окна не выглядывали.

- Почему? Я стою перед самым окном.

- А у вас в кухне свет горит?

- Конечно, а так как же я в темноте в холодильник бы лазил? У меня в нем перегорела лампочка.

- Вот, видите, я вас уже в третий раз поймала.

- Нина, милая, объясни мне, на чем ты меня поймала.

- Если вы смотрите в окно, то откинули затемнение. А если откинули затемнение, то потушили свет. Правильно?

- Неправильно. Зачем же мне затемнение? Война, что ли?

- Ой-ой-ой! Как же можно так завираться? А что же, мир, что ли?

- Ну, я понимаю, Вьетнам, Ближний Восток... Я не об этом.

- И я не об этом... Постойте, а вы инвалид?

- К счастью, все у меня на месте.

- У вас бронь?

- Какая бронь?

- А почему вы тогда не на фронте?

Вот тут я в первый раз только заподозрил неладное. Девочка меня вроде бы разыгрывала. Но делала это так обыкновенно и серьезно, что чуть было меня не испугала.

- На каком я должен быть фронте, Нина?

- На самом обыкновенном. Где все. Где папа. На фронте с немцами. Я серьезно говорю, я не шучу. А то вы так странно разговариваете. Может быть, вы не врете о курице и яйцах?

- Не вру, - сказал я. - И никакого фронта нет. Может быть, и в самом деле мне подъехать к вам?

- Так и я в самом деле не шучу! - почти крикнула Нина. - И вы перестаньте. Мне сначала было интересно и весело. А теперь стало как-то не так. Вы меня простите. Как будто вы не притворяетесь, а говорите правду.

- Честное слово, девочка, я говорю правду, - сказал я.

- Мне даже страшно стало. У нас печка почти не греет. Дров мало. И темно. Только коптилка. Сегодня электричества нет. И мне одной сидеть ой как не хочется. Я все теплые вещи на себя накутала.

И тут же она резко и как-то сердито повторила вопрос:

- Вы почему не на фронте?

- На каком я могу быть фронте? - Уже и в самом деле шутки зашли куда-то не туда. - Какой может быть фронт в семьдесят втором году!

- Вы меня разыгрываете?

Голос опять сменял тон, был он недоверчив, был он маленьким, три вершка от пола. И невероятная, забытая картинка возникла перед глазами - то, что было с мной, но много лет, тридцать или больше лет назад. когда мне тоже было двенадцать лет. И в комнате стояла буржуйка. И я сижу не диване, подобрав ноги. И горит свечка, или это было керосиновая лампа? И курица кажется нереальной, сказочной птицей, которую едят только в романах, хотя я тогда не думал о курице...

- Вы почему замолчали? - спросила Нина. - Вы лучше говорите.

- Нина, - сказал я. - Какой сейчас год?

- Сорок второй, - сказала Нина.

И я уже складывал в голове ломтики несообразностей в ее словах. Она не знает кинотеатра "Россия". И телефон у нее только из шести номеров. И затемнение...

- Ты не ошибаешься? - спросил я.

- Нет, - сказала Нина.

Она верила в то, что говорила. Может, голос обманул меня? Может, ей не тринадцать лет? Может, она, сорокалетняя женщина, заболела еще тогда, девочкой, и ей кажется, что она осталась там, где война?

- Послушайте, - сказал я спокойно. Не вешать же трубку. - Сегодня двадцать третье декабря 1972 года. Война кончилась двадцать семь лет назад. Вы это знаете?

- Нет, - сказала Нина.

- Вы знаете это. Сейчас двенадцатый час... Ну как вам объяснить?

- Ладно, - сказал Нина покорно. - Я тоже знаю, что вы не привезете мен курицу. Мне надо было догадаться, что французских куриц не бывает.

- Почему?

- Во Франции немцы.

- Во Франции давным-давно нет никаких немцев. Только если туристы. Но немецкие туристы бывают и у нас.

- Как так? Кто их пускает?

- А почему не пускать?

- Вы не вздумайте сказать, что фрицы нас победят! Вы, наверно, просто вредитель или шпион?

- Нет, я работаю в СЭВе, Совете Экономической Взаимопомощи. Занимаюсь венграми.

- Вот и опять врете! В Венгрии фашисты.

- Венгры давным-давно прогнали своих фашистов. Венгрия - социалистическая республика.

- Ой, а я уж боялась, что вы и в самом деле вредитель. А вы все-таки все выдумываете. Нет, не возражайте. Вы лучше расскажите мне, как будет потом. Придумайте что хотите, только чтобы было хорошо. Пожалуйста. И извините меня, что я так с вами грубо разговаривала. Я просто не поняла.

И я не стал больше спорить. Как объяснить это? Я опять представил себе, как сижу в этом самом сорок втором году, как мне хочется узнать, когда наши возьмут Берлин и повесят Гитлера. И еще узнать, где я потерял хлебную карточку за октябрь. И сказал:

- Мы победим фашистов 9 мая 1945 года.

- Не может быть! Очень долго ждать.

- Слушай, Нина, и не перебивай. Я знаю лучше. И Берлин мы возьмем второго мая. Даже будет такая медаль - "За взятие Берлина". А Гитлер покончит с собой. Он примет яд. И даст его Еве Браун. А потом эсэсовцы вынесут его тело во двор имперской канцелярии, и обольют бензином, и сожгут.

Я рассказывал это не Нине. Я рассказывал это себе. И я послушно повторял факты, если Нина не верила или не понимала сразу, возвращался, когда она просила пояснить что-нибудь, и чуть было не потерял вновь ее доверия, когда сказал, что Сталин умрет. Но я потом вернул ее веру, поведав о Юрии Гагарине и о новом Арбате. И даже насмешил Нину, рассказав о том, что женщины будут носить брюки-клеш и совсем короткие юбки. И даже вспомнил, когда наши перейдут границу с Пруссией. Я потерял чувство реальности. Девочка Нина и мальчишка Вадик сидели передо мной на диване и слушали. Только они были голодные как черти. И дела у Вадика обстояли даже хуже, чем у Нины; хлебную карточку он потерял, и до конца месяца им с матерью придется жить на одну ее карточку, рабочую карточку, потому что Вадик посеял карточку где-то во дворе, и только через пятнадцать лет он вдруг вспомнит, как это было, и будет снова расстраиваться потому что карточку можно было найти даже через неделю; она, конечно, свалилась в подвал, когда он бросил на решетку пальто, собираясь погонять в футбол. И я сказал, уже потом, когда Нина устала слушать, то что полагала хорошей сказкой:

- Ты знаешь Петровку?

- Знаю, - сказала Нина. - А ее не переименуют?

- Нет. Так вот...

Я рассказал, как войти во двор под арку и где в глубине двора есть подвал, закрытый решеткой. И если это октябрь сорок второго года, середина месяца, то в подвале, вернее всего лежит хлебная карточка. Мы там, во дворе, играли в футбол, и я эту карточку потерял.

- Какой ужас! - сказала Нина. - Я бы этого не пережила. Надо сейчас же ее отыскать. Сделайте это.

Она тоже вошла во вкус игры, и где-то реальность ушла, и уже ни она, ни я не понимали, в каком году мы находимся, - мы были вне времен, ближе к ее сорок второму году.

- Я не могу найти карточку, - сказал я. - Прошло много лет. Но если сможешь, зайди туда, подвал должен быть открыт. В крайнем случае скажешь, что карточку обронила ты.

И в этот момент нас разъединили.

Нины не было. Что-то затрещало в трубке. Женский голос сказал:

- Это 148-18-15? Вас вызывает Орджоникидзе.

- Вы ошиблись номером, - сказал я.

- Извините, - сказал женский голос равнодушно.

И были короткие гудки. Я сразу же набрал снова Нинин номер. Мне нужно было извиниться. Нужно было посмеяться вместе с девочкой. Ведь получалась в общем чепуха...

- Да, - сказал голос Нины. Другой Нины.

- Это вы? - спросил я.

- А, это ты, Вадим? Что тебе не спится?

- Извини, - сказал я. - Мне другая Нина нужна.

- Что?

Я повесил трубку и снова набрал номер.

- Ты сума сошел? - спросила Нина. - Ты пил?

- Извини, - сказал я и снова бросил трубку.

Теперь звонить бесполезно. Звонок из Орджоникидзе все вернул на свои места. А какой у нее настоящий телефон? Арбат - три, нет, Арбат - один - тридцать два - тридцать... Нет, сорок...

Взрослая Нина позвонила мне сама.

- Я весь вечер сидела дома, - сказала она. - Думала, ты позвонишь, объяснишь, почему ты вчера так себя вел. Но ты, видно, совсем сошел с ума.

- Наверно, - согласился я. Мне не хотелось рассказывать ей о длинных разговорах с другой Ниной.

- Какая еще другая Нина? - спросила она. - Это образ? Ты хочешь заявить, что желал бы видеть меня иной?

- Спокойной ночи, Ниночка, - сказал я. - Завтра все объясню.

...Самое интересное, что у этой странной истории был не менее странный конец. На следующий день утром я поехал к маме. И сказал, что разберу антресоли. Я три года обещал это сделать, а тут приехал сам. Я знаю, что мама ничего не выкидывает. Из того, что, как ей кажется, может пригодиться. Я копался часа полтора в старых журналах, учебниках, разрозненных томах приложений к "Ниве". Книги были не пыльными, но пахли старой, теплой пылью. Наконец я отыскал телефонную книгу за 1950 год. книга распухла от вложенных в нее записок и заложенных бумажками страниц, углы которых были обтрепаны и замусолены. Книга было настолько знакома, что казалось странным, как я мог ее забыть, - если бы не разговор с Ниной, так бы никогда и не вспомнил о ее существовании. И стало чуть стыдно, как перед честно отслужившим костюмом, который отдают старьевщику на верную смерть.

Четыре первые цифры известны. Г-1-32... И еще я знал, что телефон, если никто из нас не притворялся, если надо мной не подшутили, стоял в переулке Сивцев Вражек, в доме 15/25. Никаких шансов найти тот телефон не было. Я уселся с книгой в коридоре, вытащив из ванной табуретку. Мама ничего не поняла, улыбнулась только проходя мимо, и сказала:

- Ты всегда так. Начнешь разбирать книги, зачитаешься через десять минут. И уборке конец.

Она не заметила, что я читаю телефонную книгу. Я нашел этот телефон. Двадцать лет назад он стоял в той же квартире, что и в сорок втором году. И записан был на Фролову К.Г.

Согласен, я занимался чепухой. Искал то, чего и быть не могло. Но вполне допускаю, что процентов десять вполне нормальных людей, окажись они на моем месте, делали бы то же самое. и я поехал на Сивцев Вражек.

Новые жильцы в квартире не знали, куда уехали Фроловы. Да и жила ли они здесь? Но мне повезло в домоуправлении. Старенькая бухгалтерша помнила Фроловых, с ее помощью я узнал все, что требовалось, через адресный стол.

Уже стемнело. По новому району, среди одинаковых панельных башен гуляла поземка. В стандартном двухэтажном магазине продавали французских кур в покрытых инеем прозрачных пакетах. У меня появился соблазн купить курицу и принести ее, как обещал, хоть и с двадцатилетнем опозданием. Но я хорошо сделал, что не купил ее. В квартире никого не было. И по тому, как гулко разносился звонок, мне показалось, что здесь люди не живут. Уехали.

Я хотел было уйти, но потом, раз уж забрался так далеко, позвонил в дверь рядом.

- Скажите, Фролова Нина Сергеевна - ваша соседка?

Парень в майке, с дымящимся паяльником в руке ответил равнодушно:

- Они уехали.

- Куда?

- Месяц как уехали на Север. До весны не вернутся. И Нина Сергеевна, и муж ее.

Я извинился, начал спускаться по лестнице. И думал, что в Москве, вполне вероятно, живет не одна Нина Сергеевна Фролова 1930 года рождения.

И тут дверь сзади снова растворилась.

- Погодите, - сказал тот же парень. - Мать что-то сказать хочет.

Мать его тут же появилась в дверях, запахивая халат.

- А вы кем ей будете?

- Так просто, - сказал я. - Знакомый.

- Не Вадим Николаевич?

- Вадим Николаевич.

- Ну вот, - обрадовалась женщина, - чуть было вас не упустила. Она бы мне никогда этого не простила. Нина так и сказала: не прощу. И записку на дверь приколола. Только записку, наверно, ребята сорвали. Месяц уже прошел. Она сказала, что вы в декабре придете. И даже сказала, что постарается вернуться, но далеко-то как...

Женщина стояла в дверях, глядела на меня, словно ждала, что я сейчас открою какую-то тайну, расскажу ей о неудачной любви. Наверное, она и Нину пытала: кто он тебе? И Нина тоже сказала ей: "Просто знакомый".

Женщина выдержала паузу, достала письмо из кармана халата.




"Дорогой Вадим Николаевич!

Я, конечно, знаю, что вы не придете. Да и как можно верить детским мечтам, которые и себе уже кажутся только мечтами. Но ведь хлебная карточка была в том самом подвале, о котором вы успели мне сказать..."

serg.2
10.06.2008, 14:03
Иллюзия

Конец января Роман не любил. Праздники закончились, и неизвестно, когда еще начнутся. Елки лежали сломанными ежиками на помойках, люди угрюмо втягивались в привычные рабочие лямки, потратив зарплату на мандарины, подарки и шампанское. Почему именно первого января людям хотелось, чтобы щелкнул тумблер, и жизнь их сказочным образом переменилась к лучшему?
Такого тумблера эволюция не изобрела, и жизнь стекала прокисшим кефиром в привычное русло. Все вздыхали и ждали очередного праздника…
Сигареты закончились, но идти в магазин было лень. Роман расслабленно лежал в кресле у телевизора, на коленях пушистым апельсином свернулся персидский кот Барбос. Почесывая его за ухом, Роман меланхолично заметил: вот жаль, тебя, собаку такую, нельзя послать за сигаретами. Кот разнеженно росопел что-то в ответ: сам куришь – сам и ходи. Прелести одинокой жизни иногда оказывались и минусами.
Одеваться решительно не хотелось, за окном мело и бросало в окно чем-то сыпучим и зябким. Закряхтев, Роман начал нашаривать ногой тапок. Тапок, подлец, находиться вероломно отказывался.
Звонком Роману просверлило спинной мозг до самого копчика.
– Черт возьми!- подумал он раздраженно, - Кого это несет черт на ночь глядя? Звонок давно пора было сменить на нечто нежно-свиристящее, но руки не доходили.
Вариантов было немного:
а) Колян из квартиры под его собственной, стреляющий сигареты либо «на пиво»,
в) старшая по подъезду, собирающая какие-нибудь архиважные взносы и всегда в неурочное время,
с) ошиблись квартирой.
Впрочем, на прошлой неделе к нему ломились еще свидетели Иеговы, непременно желающие его личного царствия небесного.
Женщин Роман давно отвадил от походов в его тихое холостяцкое логово, к сыну бывшая жена даже близко не подпускала.
Он почесал за ухом и пошел открывать дверь.
Лампочка в коридоре издала прощальный щелчок и потухла. Крякнув, Роман отпер свою бронированную крепость и обмер: в косом луче слабого света, проникающего из комнаты, на коврике стояла босая женщина. Он не видел толком лицо, только общий абрис фигуры и облако волос над плечами. Женщина поежилась и нарушила тишину вопросом: -
- Можно войти?
Роман продолжал стоять в каком-то столбняке и пялиться на незнакомку.
В голове шалыми пульками носились разного рода мысли.
Во-первых, откуда женщина? Квартира рядом пустовала, ее никак не мог продать наследник умершей недавно бабульки, в полуторке напротив жил одинокий пенсионер, наверху тоже молодых женщин не наблюдалось вот уж лет пять.
Во-вторых, фигле босая?
В-третьих, Роман был наслышан о случаях, когда симпатичные женщины в облегающем наряде стучались поздним вечером к одиноким людям в квартиры, а заходили к ним - уже здоровые молодые бугаи. Кастетом по затылку – и считай звезды, Роман Алексеевич, а твои трудовые накопления, хранившиеся в седьмом томе медицинской энциклопедии, помашут тебе ручкой вместе с этой симпатичной женщиной.
В ухе что-то тонко дзынькнуло, как вспугнутый комар. Словно внутри в черепе кто-то играл на струне, натянутой между ушами.
- Мы переехали неделю назад, - сказала женщина, правильно угадав мотив его сомнений.
– Я выскочила за мужем, он забыл взять документы. Дверь захлопнуло сквозняком. Муж уехал, а я вот... Можно мне позвонить от вас?
Выскочила босая? Хмм... Роман не любил нежданных посетителей. Неважно, что они предлагали, Гербалайф или карманные мясорубки. Или, наоборот, просили: спичку, соль, таблетку аспирина.
Он старательно отгораживался от внешнего мира, ему хватало своего. Роман уже открыл рот, чтобы сказать стандартное «до свидания», но с удивлением услышал свой голос: - Нет проблем.
Женщина проскользнула в квартиру и вот уже стоит в его темном коридоре, переминаясь с босой ноги на ногу.
Телефонная трубка валялась на кухне. Последний раз ему звонили пару дней назад из сервиса, сказать, что его машина ремонту уже не подлежит. С досады Роман шваркнул трубкой об стол, и так она там, бедная, и осталась лежать. На кухне обнаружилось, что женщина далеко не девочка зеленая. За 30 однозначно. Халат, не закрывающий коленей… хмм, с ямочками. Рыжие волосы, глаза яркого зеленого цвета. На руках ни одного украшения.
Переговоры с «мужем» заняли от силы минуты две. Роман не вслушивался в тихое журчание ее голоса. Исподтишка, как мальчишка в женской раздевалке, он разглядывал соседку. Она улыбалась, разговаривая. Влажный блеск зубов и языка, сведенные брови, наклон головы - все казалось почему-то смутно знакомым и возбуждающим…
Нажав отбой, женщина протянула трубку Роману. Ее пальцы оказались просто ледяными.
- Через полчаса вернется и привезет ключ, - она виновато улыбнулась. – Выгоните?
- А давайте-ка я вас кофе напою, - снова неожиданно для себя предложил Роман.
Идиот, мудак, эль кохито! Колени с ямочками, мля..! - ругал он себя, а руки его уже открывали шкафчик, отсыпали зерна в кофемолку, добавляли туда же корицу и ваниль. Кофе он любил и варил его отменно. Нектар богов, - так называла его шедевры бывшая жена. Впрочем, и готовил он тоже неплохо. Когда хотел. Не мужчина, а кусок шоколада для одиноких незамужних дамочек.
Кухню заполнил тяжелый аромат кофейных зерен и апельсиновых корочек.
Наливая густую черную жидкость в чашку, Роман встряхнул головой. Перед глазами как-то странно плыло, словно он не спал трое суток.
Доставая чайные ложки, Роман слишком резко дернул ящик и высыпал на пол все его содержимое. С веселым лязгом на пол обрушились вилки и ножи, заодно Роман увидел штопор, который безуспешно искал вот уже месяца три.
Женщина, ахнув, опустилась на пол и принялась собирать все это металлическое великолепие. Роман опустился рядом, тут же столкнулся с ней лбом, да так что прикусил язык. Потом наступил коленом на острие ножа и зашипел от боли.
- Осторожно. Так можно и покалечиться, - в ее голосе Роман услышал явный смешок и вдруг разозлился. Нафига-то пустил ее домой, нафига-то варит ей кофе… Идиота кусок. Через полчаса приедет ейный муж и заберет свое сокровище.
Произнося сию тираду в голове, Роман вдруг с удивлением обнаружил свою лапу на коленке соседки. И эта лапа, невзирая на указания мозга хозяина, продолжала подниматься все выше и выше. Чертовщина какая-то. Он вовсе не был любителем пошловатых скорострельных адюльтеров. Быстрый перетрах на кухне с незнакомой женщиной (которую к тому же вот-вот должен был забрать муж) тоже не входил в список обычных забав. Но шкодливая рука уже тянула за пояс халата, а вторая откидывала волосы на шее у женщины. Соседка молчала и улыбалась, в густой зелени глаз плясали золотые огни, она так и держала в руках собранные с пола вилки. Роман понимал всю абсурдность происходящего, трезвые мысли вялой патокой текли где-то далеко на задворках сознания, а кровь жарким соленым сиропом уже приливала к паху. Мягко забрав из женских рук всю металлическую дребедень, он бросил ее в ящик. На звон посуды прибежал любопытный Барбос. Круглыми, как шарики для пинг-понга глазами, кот наблюдал, как столп и венец мироздания, его спокойный и сдержанный хозяин собирается предаться разврату прямо на кухонном ковре.
И вот уже пояс халата заброшен на подоконник, белая рубашка Романа, расстегнутая теплыми женскими пальцами, белой цаплей парит над кухней, зацепившись рукавом за рожок люстры, щелкает пряжка брючного ремня…
Роман вовсе не был обделен женским вниманием. И женат был не раз, и романы крутил такие, что от страсти у обоих обносило голову, как на крутом повороте над пропастью. Однако с некоторых пор стало приедаться. Ничего нового он уже в женщинах открыть не мог. Да и не хотел.
А что же тогда он вытворяет сейчас? Чем можно объяснить свои руки на обнаженном теле женщины, с которой он знаком от силы минут 20?
Если это можно назвать – знаком.
Еще через пять минут, когда язык теплой змеей заскользил по коже его живота, остатки здравых мыслей окончательно вылетели из тяжелой головы. Какой такой муж, нахрен седьмой том медицинской энциклопедии, гори, квартира, синим пламенем…
Кофе печально стыл на столе, в гостиной бормотал забытый телевизор…

Проснулся Роман почему-то в кресле. Печально шумел серым экраном Самсунг: программы кончились. Затекла шея, потому что на спинке кресла, свесив хозяину зад на голову, спал Барбос. Он скосил глаза себе на живот. Странно – одет. В легком недоумении Роман поднялся и прошелся по квартире. Помнится, вчера они устроили дикий беспорядок. В кухне уронили на пол вазу с цветами, в ванной свернули голову крану, когда поливали друга из душа, в спальне брошенной подушкой свалили торшер, пробкой от шампанского разбили зеркальное стекло в шкафу.
Но в квартире он был абсолютно один.
В кухне, ванной, спальне царили идеальная чистота и порядок. Все более недоумевая, Роман прошел в коридор к входной двери, подергал ручку – заперто. Постоял перед зеркалом, разглядывая себя в тлеющем свете восходящего солнца, просачивающегося через закрытые шторы…
Чертовщина какая-то, - пробормотал он самому себе, шалому и встрепанному со сна.
Что это было? Сон что ли? Но он совершенно отчетливо помнил ощущение пушистых длинных волос, щекотавших грудь, нежные женские губы, шелковистую кожу бедер, смыкающихся на его торсе, пятки, поглаживающие поясницу…
Секундочку-секундочку... А это что??
Роман стремительно расстегнул рубашку: плечи исполосованы, под ключицей укус. Это однозначно не шалости Барбоса!
Голову закружило, почти как ночью. Нет, я не сошел с ума, - пробормотал он сам себе.
Потянулся открыть форточку, откинул плотные шторы. Оба-на! На стекле чем-то красным размашисто было написано: с тобой было приятно, сосед!
Будет нелишним добавить, что в соседних квартирах, в подъезде, во всем доме, увы, Роман не нашел женщины с длинными рыжими волосами и золотыми огнями, пляшущими в зеленых глазах.


(с) паласатое

serg.2
10.06.2008, 14:07
Как выжить на зоне

Надо признаться, что в моей жизни было много разнообразного экстрима. К примеру, я летал на самолете только с одним работающим двигателем, занимался сексом в кабине пилота военного транспортника (уточню, что не с пилотом, а то в наши времена за такое заявление тебя сразу объявят гомосеком), падал с третьего этажа вниз головой и даже, страшно вспомнить, как-то целый месяц не пил.
Кроме того, однажды я посетил с визитом Мордовию, а именно поселок Ямал или что-то типа того – сейчас уж не помню.
Это чудное место известно тем, что там находится штаб местного ГУИНА, вокруг которого раскидано 17 зон. Есть среди них и строгого режима, и женские, и даже зона для иностранцев, где отбывают срок преимущественно негры, или, говоря языком политкорректности, афро осужденные.
Мы же поехали туда по своим важным и приватным делам в гости к генерал-майору, начальнику всего этого санатория.

-- Ви хто – спросил нас перед шлагбаумом солдатик с АКмом на плече и носом, причудливой форме которого позавидовал бы сам де Бержерак. Солдатик был уверенным – рядом высились две вышки чуть ли не с пулеметными гнездами, всю вокруг было окутано колючей проволокой и рождалось ощущение, что в этом мире есть еще места, где все размеренно и стабильно.
Я же по дороге выпил три бутылки старого Moët et Chandon, которые привели меня в восторженно-созерцательное состояние.
- Ми туристы – говорю я ему через окно – из Австралии. Приехали посмотреть, как живут и размножаются в неволе русские люди.

Солдатик страшно возбудился при этих словах, передернул затвор автомата и поставленным голосом пастуха с горных пастбищ закричал:
- Вихади из машина, быстра вихади и клади рука на машин.
Я как-то сразу понял, что чуть переборщил, но мой товарищ, который вел машину, а потому был лишен возможности пить по дороге, спокойно сказал
- Мой товарищ шутит. Позвони в штаб, в приемную генерала. Мы к нему и вас должны были предупредить.
- А, шутить. Шутить – эта харашо. Миня предупреждаль. Паизжайти.

Генерал-майору мы были нужны, как негру наколка из хны. А потому он сразу перепоручил нас одному из своих многочисленных помощников, майору, при взгляде на лицо которого можно было твердо сказать, что этот человек не отказывает себе в радостях жизни. По крайней мере, в одной из них – в его бесноватых глазах уже появилось мечтательно-хищное выражение, а наморщенный узкий лоб говорил о дикой работе головного мозга. Главным, конечно, в работе этого несовершенного агрегата было предвкушение – майор уже представил, сколько водки выпьет за наш счет, и сколько баек из своей трудной жизни расскажет. Да еще, быть может, и денег мы ему дадим.
Словом, ближайшие два дня рисовались перед ним в весьма увлекательном свете.

Первым делом, дыша на нас смесью из чеснока, вчерашней водки и панибратства, он повел нас устраиваться в местную гостиницу, и всю дорогу уверял нас, что исключительно по его протекции мы моментально получим генеральский люкс.
И не обманул – мы получили двухместный номер. Это был узкий пенал, при входе в который слева за фанеркой были две дырки в полу.
- Это санузел – важно сообщил майор – и в душе есть теплая вода.
-- Прекрасно – обрадовались мы и попытались пройти дальше. Но сделать это можно было только по одному – между ржавых кроватей с продавленными до пола сеток был промежуток сантиметров в сорок. Кроме двух кроватей, кстати, в номере не было ничего, за исключением разве что вмонтированного в стену репродуктора без регулировки громкости и без кнопки вкл/выкл. Это устройство начинало довольно громко вешать в шесть утра и умолкало в 11 вечера. Дополнял антураж вид из окна – прямо перед ним проходила одноколейка, а дальнейший пейзаж украшали заборы с вышками и колючей проволокой.
От полноты ощущений я заплакал.
- Вижу, что вам понравилось – заявил майор – нужно пятьсот рублей, чтобы отметить ваш приезд и начать решать вопросы.
Получив деньги, майор пообещал прийти буквально через полчаса и стремительной походкой человека, у которого есть цель в жизни, скрылся.
Мы же стали спорить, кто первым пойдет в душ. Пионером быть не хотелось никому, поэтому мы решили не мыться и уселись смотреть в окон. Минут через 15 я уже вспомнил все свои прегрешения в жизни, через 20 простил всех, кто был несправедлив ко мне, а через полчаса задумался, почему церковь так отрицательно относится к самоубийству.
Тут появился майор с большим пакетом в руках. Он принес девять бутылок водки – по три на брата, как объяснил сей незатейливый человек. Также он добыл и закуску.
- Чудные рыбные консервы из Дании – радостно сообщил он. Мы не стали его расстраивать и промолчали, что эти консервы в основном предназначены для кошек. И достали из сумок немного снеди, которую предусмотрительно взяли с собой.

… -- Вопрос мы ваш решим без проблем – говорил после пятой бутылки потный и красный майор – а пока, быть может, вы хотите развлечений. Здесь рядом женская зона, и за небольшие деньги можно получить качественный секс. Я вот принес вам несколько дел – там фото есть, выбирайте.
С одного из фото на меня смотрела красивая и юная дева с чистым взором. Я уж было даже и решил с ней познакомиться, но тут узнал, за какие шалости эта деваха оказалась на зоне. Шалости были для меня чересчур – она зарубила топориком своего сожителя за измену, а потом сожгла труп. Перед этим, правда, она его расчленила и по частям вынесла из дому.
Топор, помню, подумал я, лучшее средство от повышенного либидо. И заснул, или, вернее, забылся в водочной дреме.

-- Пора вставать – проорал в шесть утра мощный бас за дверью и в номер ввалился майор. И, конечно, с пакетом в руке. Я вспомнил, что вечером выдал ему некую сумму денег, которую майор по своему обыкновению вложил в то, что представлялось ему единственной ценностью в мире. То есть – в водку.
-- Лихо начинается наш день – только и заметил товарищ, который проспал всю ночь не снимая очков и не меняя позы. – Водка в шесть утра – это признак сильной личности, с презрением взирающей на мир. Поскольку умываться здесь малореально, оросим себя изнутри – продекларировал он, сказал до свиданья и влил в себя полстаканчика.
Я закричал – помогите – и сделал тоже самое. Майор же, как обычно, пил больше и чаще всех. Через полчаса мы выяснили, что дело наше каким-то странным образом все же оказалось решено, и мы могли бы ехать домой. Но в нас на тот момент было по бутылки водки и мы пошли гулять.

Хотя гулять – это сильно сказано. Можно было прохаживаться вдоль зон, и еще можно было зайти в столовую, которая была единственной точкой общественного общепита на весь городок. Нам хотелось есть, принять душ и убить майора, который ходил за нами как верная собачка и твердил, что главное – не останавливаться, а то – песдетс.
Это, кстати, был вопрос очень серьезный – быть трезвым в этих местах невозможно, а уезжать пьяным – тоже. В итоге, как всегда победил компромисс – мы решили пить до трех, а потом спать до утра, с утра убить майора и быстренько уехать.

Проснулись мы в странном месте. Во-первых, я лежал на двухспальной кровати, из соседней комнаты доносилось бульканье и шепот: главное – не останавливаться, а то – песдетс. Выглянув в окно, я увидел, что на плацу вдалеке выстроилась шеренга примерно так человек из пятьсот. Это были зеки и мы были внутри, а не снаружи зоны.
Думать я ни о чем не стал, а прошел в соседнюю комнату, где быстро влил в себя стакан водки, поцеловал майора в козырек фуражки и спросил – а где мы?
-- Как где – удивился он – вы же сами вчера орали, чтобы вас впустили в зону. Вот вы и здесь. Это дом отдыха – зона то строгая, и отсюда никого на побывку не пускают. Свидания проходят только здесь. Да и то не для всех. Сейчас вот здесь свободно, потому мы тут и веселимся.
- А как выйти отсюда – спросил я.
- А сегодня никак – весело заявил майор – да и незачем. Водки у нас хватит, еда есть, а сегодня дежурит другая смена. У меня с ними отношения так себе. Так что сидим тихо и говорим. Вот я, помню – начал майор свои воспоминания…

Спусти три дня, крепко обняв майора, я сел в машину и немедленно поставил песню «Coming home» группы Синдерелла.
- Да – печально заявил мой друг – неплохо будет по приезду в Москву ответить на вопрос «где вы были» примерно так: на зоне. Пили. Пять дней.
- Неплохо – сказал я и сфотографировал майора на память.
Теперь, в минуты тяжелого похмелья, я всегда смотрю на это фото, и похмелье отступает.

Айвэн

serg.2
18.06.2008, 21:07
Служба.

- Ну что, Саш? - спросил Колька Званцев, допивая пиво. Он поставил кружку на стол и открыл еще одну бутылку. - Как сейчас дальше думаешь?
Сидящий напротив него за уличным столиком маленького ресторанчика высокий парень не ответил. Он медленно отхлебнул из бокала и щелкнул ногтем по тонкому стеклу, вслушиваясь в короткий звон.
- Да не знаю, Коля, - помолчав, все-таки отозвался Александр Савченко. Он провел рукой по волосам и закурил. Чертами худощавого лица Саша очень напоминал артиста Ланового в фильме "Офицеры", и это сходство еще сильнее подчеркивала военная форма с дембельским аксельбантом. Покрутив в бокале темную жидкость, он посмотрел сквозь нее на свет фонаря. В вечерних сумерках летний ветерок шумел, пробегая по листве тополей.
- Да уж... И как это тебя угораздило туда попасть? - пробормотал Званцев.
- А что? - хмыкнул Саша. - Армия есть армия. Не всем же отсиживаться за спиной у родителей. Призвали, вот и пошел.
Он вдруг рассмеялся
- Помнишь, как вы со Светкой три года назад меня отговаривали? "Саня, брось! Уезжай в деревню, там не найдут!" А я решил - нет уж, хватит. И на следующий день собрал сумку, да поехал в военкомат...
- Эй, земляк! - чья-то фигура загородила фонарь, тень упала на столик, и лицо Александра стало в этой тени неразличимым, точно сливаясь с ней. - Сигаретами не богат?
- Не богат, - хмуро ответил Колька, сделав глоток прямо из бутылки, - извини, у нас разговор.
- Грубишь, зёма? - притворно удивился широкоплечий детина в бушлате и заломленной на затылок бескозырке. - Груби-ишь... А сегодня, между прочим, у меня праздник. Сегодня у меня день рождения, и отказывать мне как-то даже и невежливо.
Углядев на столе пачку сигарет, он цапнул ее, но тут же сверху на его руку упала ладонь Савченко.
- Положи, - спокойно сказал он, и, повернув лицо, поглядел широкоплечему в глаза.
Тот выронил пачку и отшатнулся от стола.
- Вон как, - сказал он сорвавшимся голосом, - вон как, значит... Извините. Не хотел я.
- Исчезни, - Саша уже не смотрел на него, - с днем рождения.

Молчание затянулось. Колька вздохнул и закурил сигарету. Затянулся несколько раз, потом стряхнул пепел и вдруг склонил голову, пытаясь поймать зрачками взгляд приятеля.
- Саня...
- Не смотри, Коля, - Савченко поднял бокал, - не надо. Сам знаешь, потом мне придется тебя домой вести, как сильно пьяного. А это совсем ни к чему, я по разговорам с тобой соскучился.
- Да как же ты мог, Сашка? - вырвалось у Званцева. - Зачем так-то?
- Это служба, Коля. Я, когда уходил, даже и не знал, какой на меня "покупатель" окажется. Но хотел, конечно, чтобы непременно в десант или на флот... Прихожу в военкомат, с похмелья, небритый - а там уже все команды разъехались, никого не осталось, и военком злой как собака. Увидел меня - и давай орать. На полчаса завел свою шарманку, у меня в голове звенит, а он все продолжает. Я думал: ну все, Савченко, прямая дорога тебе в желдорбат, шпалы таскать. А потом военком вдруг замолчал, будто его заткнули. Увидел еще одного "покупателя", и аж передернуло его с ног до головы. Я тогда ничего понять не мог, только, помню, удивился, что кто-то еще так поздно приехал, вечер на дворе. А потом форму разглядел и еще больше удивился. думал, что только в кино такая бывает, прямо как у царских офицеров.
- Сразу согласился? - спросил Колька.
- Почти. Он сначала вопросы задавал долго - то да сё, как отношения в семье, как успехи в школе были? А потом спросил странно так: "Вы, товарищ призывник, какое время суток больше всего любите?" Тут я правду ответил - что ночь. Он даже повеселел, а я совсем перестал что-нибудь понимать. Ну и согласился, тем более, что за спиной еще военком шипел как змея, все спешил меня сбагрить поскорее. Как до места службы добирались, даже и не помню.
- А там как было? - в голосе Званцева послышался жадный интерес, и Саша коротко рассмеялся.
- Там, Коля, служба была. Все как обычно, за исключением ряда особенностей... Ну, то что ночью вся учеба и марш-броски, ты и сам понял, я думаю. Плюс эти ритуалы, обряды. Душу они вымотали мне, вот уж другого слова не подберу. Пока КМБ - курс молодого бойца не прошли, думал, что сдохну, так было тяжело привыкать. Но зато все офицеры с нами обходились хорошо, никакой там дедовщины, неуставняка... Да откуда она там возьмется, если на каждого служивого по три офицера, не считая сержантов? Нас же и было всего три десятка, со всей страны собранных.
Савченко допил бокал до дна и поморщился.
- Не люблю этот осадок, вечно послевкусие дает... А особенно запомнился мне наш наставник по диверсионной подготовке. Суровый такой мужик, и на лице постоянно желтую шелковую маску носил. Рассказывал, что пострадал при выполнении одного задания. Лица его я никогда не видел, но он как отец нам был. Точно говорю. Батю своего обижать не хочу, но пока я в армии служил, ближе и роднее у меня никого не было. Он меня всяким премудростям научил.
- Заданий много было?
- Хватало... Только я тебе, Коля, про них рассказывать не могу. Не то чтобы это был секрет, нет тут никакого секрета. А просто - не поймешь ты.
- Что ж я, дурак что ли совсем? - обиделся Колька и насупился, глядя на пустую бутылку. Александр положил ему руку на плечо и тут же убрал ее, но Колька уже вздрогнул.
- Не обижайся. Ты правда не поймешь, да и никто не понял бы. Короче говоря - армия как армия. Защищали Родину согласно присяге, чего тут рассказывать еще? Не учения же эти чертовы вспоминать, как на плато Ленг окопы в полный рост рыли без лопат... А там сплошные каменюги размером с голову, то-то веселья было. В увольнительные не отпускали, да и вообще - скучно, Коля.
Он стряхнул какую-то пылинку с рукава черного мундира.
- И вдруг однажды нас всех построили, и зачитали приказ: все, мол, уволены в запас согласно приказу Министра обороны с такого-то числа. Исполняйте дембельский аккорд, мужики - и домой. Кто сможет. Так и сказали - "кто сможет". А я опять не понял...

Тени удлинялись, превращаясь в ночные, и Званцев уже не совсем понимал, сидит ли еще напротив него Сашка, или это только сгусток таких же черных теней. Но тут Савченко весело рассмеялся, заговорив о чем-то с официанткой, и Колька словно очнулся.
- Короче, Коля, я решил. Вернусь обратно. Теперь уж, похоже, мне служить и служить, раз так все вышло. Ну, дома не сильно расстроятся, а невесты я завести не успел.
- Ты когда обратно? - вздохнув, спросил Званцев, глядя на острый профиль боевого вампира.
- А прямо сейчас, - беззаботно пожал плечами Саша, - у нас же все не как у людей.
Он взял со стола пустой бокал, еще раз втянул ноздрями запах крови, тонкой пленкой растекающейся по хрусталю.
- Прямо сейчас, - повторил он и встал, протягивая руку. - Бывай, Коля. Надеюсь, больше никогда не увидимся.
Званцев стиснул твердую ледяную ладонь.
- Как же... - начал было он, и осекся. Рядом никого не было, только несколько сложенных пополам купюр лежали на столе, под бокалом. Колька молча сунул руки в карманы джинсов и пошел прочь. Спускаясь по каменным ступенькам, он попробовал насвистеть "Не плачь, девчонка".

Получилось как-то не очень.

© Leit

serg.2
27.06.2008, 00:09
Везунчик


Диме доводилось встречать в жизни странных людей, но первое знакомство с Серегой оставило неизгладимое впечатление! Вместе с другом он пришел на вечеринку, и там его представили совершенно нормальному на первый взгляд парню:
- Привет! – бодро поздоровался Сергей, но когда Дима протянул ему для пожатия руку, почему-то промахнулся по ней. Сначала Дима удивился, потом подумал, что Сергей сделал это нарочно, потом робко улыбнулся, подозревая шутку. Сергей же вовсе не был обескуражен – просто повторил попытку и на этот раз удачно.
Затем начались чудеса, на которые, однако, никто из присутствующих не обращал ни малейшего внимания, будто Сереги ни для кого не существовало. Серега садился мимо стула; больно бился плечом об косяк, выходя за дверь; все время забывал на столе зажженную сигарету и тут же прикуривал новую. Иногда у него в руках оказывалось сразу три сигареты, но относился он к таким случаям с олимпийским спокойствием, словно так и должно было быть. Дима наблюдал за этими эволюциями с все более нарастающим изумлением, стараясь не рассмеяться в голос, ему казалось, будто Серега играет в каком-то странном, абсурдном спектакле-комедии, причем исключительно для одного зрителя – себя.
- Слушай, а чего это с ним? Нарушение памяти и координации движений? – поинтересовался у друга Дима, когда Серега в очередной раз выкинул фортель и едва не вывалился с балкона, засмотревшись на пролетающих мимо ласточек.
- Что? А! Ничего, бывает. Он у нас неудачник, постоянно с ним что-то случается. Классический лузер. Не обращай внимания, видишь, мы привыкли.
Отличавшийся наблюдательностью Дима был не удовлетворен ответом, он знал, что в больших компаниях лузеров не любят, мало того, мягко говоря притесняют… Такова уж природа и психология человеческой стаи – неудачники должны страдать еще больше, будто того факта, что им в жизни не везет, мало. Всегда найдется какой-нибудь обделенный состраданием и излишками интеллекта амбал, который будет считать своим долгом пнуть неудачника, если тот окажется поблизости. В этой компании, куда Дима попал впервые, с ролью такого амбала вполне мог справиться вот тот шумный и уже достаточно пьяный парень. Крепкий и высокий, громкоголосый и хриплый, в спортивном костюме. Дима уже видел, как этот живописный персонаж пытался задираться, но среди друзей делал это скорее автоматически, чем по-настоящему серьезно.
В шутку «пободаться» он успел уже со многими, почти со всеми, но Серегу отчего-то упорно игнорировал, мало того, при его приближении старался уйти подальше. Это Диму заинтересовало, и он решительно направился к Сереге:
- Привет.
Серега запнулся ногой за ногу и посмотрел на Диму. Несколько удивленно поморщившись – он явно не ожидал, что у Димы вдруг проснется желание пообщаться – он ответил:
- Э-э-э, вроде бы здоровались уже.
- Было дело, - улыбнулся Дима, - Просто я тут никого не знаю, поговорить не с кем. Отчего бы тогда не побеседовать с тобой?
- А я и не против. Только давай присядем, я там рядом с диваном где-то свои сигареты посеял…
- Так вот же у тебя сигарета в руке!
- А, да, точно…
- Чем занимаешься? Учишься, работаешь? – поинтересовался Дима.
Рассеянно взмахнув рукой и едва не залепив при этом локтем девушке позади себя, Серега сказал:
- Работаю. Программист. Точнее ведущий программист.
- Даже так? Я тоже программист, только пока еще учусь… А как ты в таком возрасте в ведущие выбился? – удивился Дима.
Серега хитро усмехнулся:
- Да как обычно. Начал работать в фирме со второго курса университета, ну а дальше пошло поехало.
- А чем увлекаешься? Ну, кроме компьютеров, конечно.
- Математикой. Теория игр, слышал? Теория вероятностей, математическая статистика. В общем, все в этом роде.
- Неужели это интересно??
- Ты даже не представляешь насколько! – Убежденно ответил Сергей и совершенно серьезно добавил. - И насколько это может помочь в жизни…

***

Серега оказался на удивление интересным собеседником. Общался с ним Дима теперь в основном посредством Интернета, но иногда оба находили время встретиться в каком-нибудь кабаке, чтобы пропустить парочку пива и поболтать по душам.
- Знаешь, я могу понять многие увлечения, но математика…
- Царица наук! – с жаром ответил Сергей и едва не скинул от избытка чувств бокал со стола.
- Вот именно, наук! Даже ученый, если он не совсем тронулся, имеет хобби, которое, как правило, мало связано с науками, по крайней мере, с точными. Не знаю, марки там собирать, или исключительно любительская страсть к фотографии… А мы с тобой занимаемся по сути точным делом, пишем программы. И тут, вдруг, математика ко всему прочему.
- Ты не понимаешь, - сказал Дима и в очередной раз промахнулся мимо пепельницы. Со всех сторон от пепельницы теперь громоздились кучки серого, чахлого, сигаретного пепла. – Ты представляешь науку именно как что-то требующее волевого усилия при изучении, если можно так выразиться, требующее развития. А я на самом деле, математику не изучаю, я с ней играю.
- Это еще как? – Дима хлебнул еще пива.
- Как? Да очень просто. Скажем, статистика – сколько раз в день ты шагаешь? Или теория вероятностей – с какой вероятностью на тысячном своем шаге ты упадешь? Или теория игр – когда именно следует сказать милиционеру, что он козел, и какие конкретно действия за этим заявлением могут последовать, и в каких обстоятельствах. Понимаешь, я занимаюсь прикладной математикой. Мои выводы не несут для науки ничего нового, я не обладаю высокой квалификацией, как математик, и не собираюсь делать открытий. Я просто наслаждаюсь красотой жизни, когда она преломляется математическими формулами.
- И что это тебе дает? – спросил Дима.
Сергей задумался, и высказался невпопад:
- Трудно сказать… Просто игра.
- Типа онлайн игр? – Дима улыбнулся.
- Ну, если можно так сравнить. Хочешь, я тебе покажу?
- Математику что ли?
- Да нет. Ее применение в жизни. Тут недалеко идти.
- Давай! – воодушевился Дима.

Идти и в самом деле пришлось совсем недалеко. Буквально за углом, у небольшой площади находился маленький игровой клуб, набитый однорукими бандитами и покер-автоматами. Друзья зашли в клуб и сразу окунулись в душную, прокуренную атмосферу болезненного азарта – в сумраке, освещенные лишь мониторами игровых автоматов и тусклыми лампами рекламы, сидели какие-то люди и увлеченно жали на кнопки. Сергей подошел к окошку и купил всего один жетончик для игры в однорукого бандита.
Подойдя к ближайшему автомату, он сказал:
- Смотри, - и опустил в приемник свой одинокий жетончик. Справа от него, усмехнувшись, один из посетителей выгреб из специальной мисочки сразу пять жетонов и без колебаний скормил автомату. За рукоятку дернули одновременно.
У посетителя с мисочкой, отчего-то Дима даже не сомневался, автомат поморгал всеми четырьмя глазками, выдал какую-то чехарду картинок и сыто замер в ожидании следующей подачки, а вот у Сереги… У Сереги автомат радостно крякнул и со звоном вывалил на лоток кучку жестяных кружочков – выигрыш.
- Вот тебе удача-то поперла, - с легкой завистью сказал посетитель с мисочкой, уверенными, привычными движениями забрасывая жетоны, - Держись за нее, пока идет! Еще поднимешь!
- Нет, - покачал в ответ головой Серега, - Мне уже хватит.
- Ну и дурень, - буркнул обиженно посетитель.

Обменяв выигрыш на деньги, друзья вышли на улицу.
- Ну что, понял? – спросил Серега.
- Если честно, не очень. Ты как-то рассчитал? Или просто по-особому дергал за ручку? Очень странно, с первой попытки так повезло!
- Именно, повезло! – Серега неуклюже вставил между зубов сигарету и прикурил ее. Запахло паленым - прикурил с фильтра. На месте Сереги любой бы раздосадовано принялся бы отплевываться, но он хладнокровно выкинул испорченную сигарету и достал новую. – Ты умный парень, Дима, подумай. Все у тебя перед глазами.
Словно давая другу немного времени, Сергей поднял с земли небольшой камень и принялся поигрывать им, подкидывая и снова хватая. Движения его, в отличие от обычных неаккуратно-рассеяных, были точными и четкими.
Дима нахмурился, пытаясь сопоставить в голове все, что слышал и знал о своем товарище: «классический лузер», которого явно боялся местный задира, страсть к математике, очень хорошая должность, несмотря на достаточно юный возраст, неожиданный и даже невероятный выигрыш, прикуренная сразу после этого «с хвоста» сигарета. Картина странная, но имеющая какие-то закономерности. Теория вероятностей, статистика, игры… Что же в этом есть?
Несмотря на поздний час, на улице было достаточно пешеходов, а вот машин уже стало значительно меньше. Самое время для неспешной прогулки, и друзья не спеша направились к пешеходному переходу, у которого в ожидании «зеленого» уже стояла какая-то невысокая миловидная девушка.
Издалека засмотревшись на нее, Дима не сразу услышал нарастающий вдали надсадный рев двигателя – очередной лихач, на машине спортивного вида, несся по почти пустой дороге со скоростью около двухсот километров в час. Дима обернулся и увидел приближающиеся огни фар. Загорелся «зеленый» для пешеходов, а, значит, водитель будет просто вынужден притормозить и остановиться. Так Дима подумал, но Серега почему-то крепко схватил его за руку. Лицо друга было напряженное и какое-то необычное. Слишком серьезное.
- Смотри! – отрывисто бросил Сергей и показал на девушку - она уже начала переходить дорогу. Рев двигателя становился все громче, похоже, машина вовсе не собиралась останавливаться.
Девушку же сейчас собьют!
- Стой! Назад!! – завопил Дима и побежал к переходу, сам не понимая, что и как будет потом делать, если все-таки успеет. Далеко убежать не получилось – Дима споткнулся о бордюр и со всего маху навернулся на асфальт, да так сильно, что сперло дыхание и на глаза навернулись слезы. Про разбитые колени и ушибы от падения он совсем не думал, только смотрел на девушку и с ужасом ждал, когда же оглушительное рычание автомобильного двигателя крещендо сольется с женским криком… Хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть этого, но Дима не мог.
Мимо него, лежащего, стрелой промчался Серега. На мгновение остановившись, он прицелился, и метнул назад, в сторону приближающейся машины камешек, который до того вертел в руках. Раздался звон, визг шин. Девушка изваянием застыла посреди дороги, округлившимися глазами глядя на приближающуюся к ней смерть – у машины после попадания камня все лобовое стекло покрылось трещинами, водитель, напуганный этим, вывернул руль, и теперь автомобиль закрутило из стороны в сторону. Но зато у Сереги появились лишние секунды, чтобы успеть.
И он успел! Буквально из под колес он выхватил девушку, прыгнул в сторону вместе с ней и откатился к тротуару. Лихач, не справившись с управлением, вылетел в кусты у жилого дома и там едва не перевернулся, но, скорее всего, остался жив. Весь трясясь от нервного ужаса, Дима встал, достал мобильный телефон и неожиданно ровным и спокойным голосом вызвал скорую и милицию.

***

Девушка оказалась глухой. Она просто не слышала приближающуюся машину. А когда увидела, то замерла на месте, будто заяц, попавший под яркий свет прожектора. Такое бывает. Совершенно нормальная реакция.
- Как тебе удалось? Так четко и… ловко, расчетливо, – спросил обескураженный происшествием Дима.
- Я рассчитал, что неожиданная помеха водителю даст мне возможность успеть. И я оказался прав, - ответил, улыбаясь, Серега.
- Но КАК? Ведь ты…
- Неуклюжий неудачник? – Сергей подмигнул.
- Я не то хотел сказать!
- То, то. Значит, ты так ничего и не понял?
- Просвети меня. Почему-то у меня не получается вывести верное предположение.
- Охохо. Ну, что же. Понимаешь ли, мое увлечение математикой носит сугубо эгоистический характер. Как-то давно я заметил, что мне страшно не везет в жизни. Все крупные дела или события оборачивались для меня, как правило, неудачей. Я был здоров, неглуп, обладал хорошей реакцией, но в драке всегда пропускал удар, на экзамене вытаскивал как раз тот билет, который знал меньше всего, простужался именно тогда, когда начинались каникулы или морозил какую-нибудь глупость в самый ответственный момент при общении с девушками. Неудачник!
То есть я так думал, пока не занялся статистикой и теорией вероятностей. Тогда я стал наблюдать за «везунчиками», признанными счастливчиками, и обнаружил одну интересную, ошеломляющую особенность! Им везло там, где не везло мне, и не везло в тех случаях, на которые я вообще не обращал внимания. Скажем, у меня в семье все прекрасно, а вот у «везунчиков» вовсе нет. Или они не могут элементарного – приготовить себе яичницу, чтобы не горелая получилась! Я раньше был ловким, занимался паркуром. Что, не верится, глядя на меня? Я никогда не получал травм, удача помогала мне избегать опасности, но при этом в других делах я терпел поражения. Везунчики же не могли повторить то, что умел делать я. Им банально не везло в мелочах.
Я пришел к выводу, что статистически и неудачники и счастливчики имеют одинаковый коэффициент везения, просто для одних это везение распространяется на незаметные мелочи, а для других на более крупные и значимые события. Ну что, теперь я прояснил для тебя вопрос? – Серега уже откровенно ухмылялся.
Дима продолжил:
- И тогда ты стал осознанным неудачником в мелочах! Ты специально спотыкаешься, роняешь вещи и опаздываешь на автобус. Только я не могу понять, как ты этому научился и что потом происходит…
- О, это было легко! Как новая привычка, как умение кататься на велосипеде. Надо всего лишь научиться отвлекаться от повседневных дел. Когда занят чем-то требующим сосредоточения, становишься рассеянным, как старый профессор – теряешь ключи, забываешь завязать шнурки и следить за временем, чтобы не опоздать на встречу, говоришь глупости. Для меня математика еще и возможность задуматься над какой-нибудь задачей и устроить себе «курсы невезения». Я решаю какую-то задачу, постоянно думаю о ней, и становлюсь неудачником в мелочах. Постепенно такое поведение становится привычкой, а потом и натурой. Но зато потом, я будто бы использую аккумулятор, в который кропотливо собрал все свое везение. Как именно это у меня происходит, я не знаю. Точнее не до конца еще выяснил. С тех пор как я стал применять законы статистики и теории игр к своей собственной жизни, у меня словно бы обострилась интуиция. И в тот момент, когда я ЗНАЮ, что мне что-то нужно делать, я сосредотачиваюсь, и удача снова приходит ко мне. И уже именно тогда, когда мне это нужно. Например, для того, чтобы…
- Спасти девушку… или устроиться на работу… или…
- Познакомиться с новым другом! Вот ты и знаешь теперь все.
- Последний вопрос, а почему тебя боится тот задира, который у вас в компании вечно на кого-нибудь быковал?
- Раньше он и на меня пробовал. Но ведь для того, чтобы вырубить человека, нужен всего один удачный, точный удар. Он нарвался как раз на такой. Потом решил повторить, но уже с дружками, и снова нарвался. С тех пор он меня и не трогает больше.
- Здорово! А ты не пытался рассказать кому-нибудь? Научить?
- Пробовал. Ученые меня осмеяли, против неверия не помогает даже накопленная удача, но что ж… рано или поздно кто-нибудь еще дойдет до того же, до чего я докопался. И еще знаешь что?
- Что?
- Ко всему прочему, я могу не только собирать удачу, я могу еще и делиться ею. Не со всеми, только с теми, кто остро в ней нуждается. И я поделюсь своей удачей!
- С кем?
- Скоро узнаешь.

А спустя полгода, спасенная Сергеем девушка, Марина, от рождения страдавшая глухотой, вдруг стала слышать. Помог новый способ лечения. Неслыханная удача, говорили врачи. Еще через два месяца Марина и Сергей поженились, и Дима был свидетелем на этой свадьбе.

drblack


Рассказ выставлен на конкурс Самиздата БлэкДжэк-8 (категория Вне конкурса)

serg.2
30.06.2008, 20:04
Про жизнь

Мне хочется верить, что Создатель из всех своих созданий предпочитает тех, кто стал свободным.
Амин Малуф "Странствия Балтсара"»

- Как это – не было? - спросила я внезапно севшим голосом, - Совсем, что ли? Да у вас ошибка тут, в картотеке, посмотрите лучше!!
- Никак нет, - пожилой Ангел улыбнулся снисходительно и поправил очки в круглой оправе, - У нас тут все записано, все учтено, опять же, все под строгим оком Сами Знаете Кого. У нас за должностное преступление знаете что? – физиономия Ангела посуровела, - Про Люцифера слыхали? То-то. Моргнуть не успел – скинули. «Оши-и-ибка». Скажете тоже…

- Минуточку, - я попыталась взять себя в руки, - Посмотрите, пожалуйста, сюда.

Ангел благожелательно воззрился на меня поверх очков.
- И? – спросил он после секундного молчания.
- Меня, может, и нет. Но кто-то же есть? – я осторожно пошевелила кисельной субстанцией, которая теперь заменяла мне привычный земной организм. Субстанция заволновалась и пошла радужными пятнами.

- Кто-то, безусловно, есть. Но никак не NN, каковой вы изволили представиться., - Ангел тяжело вздохнул и потер лоб, - Я таких как вы перевидал – не сосчитать. И почему-то в большинстве своем – дамы. Ну, да ладно. Давайте проверять, барышня. По пунктам. С самого начала. Так?

- Давайте, - сказала я, решительно повиснув у него над плечом и изготовясь биться до последнего.
- Нуте-с, вот она, биография мадам N, - Ангел вытащил из-под стола здоровенный талмуд и сдул с него пыль, - Ab ovo, дорогая, что называется, от яйца, - он послюнявил палец и зашуршал тонкими папиросными страницами, - Ну, это все мелочи … подгузники… капризы детские… глупости всякие… личность еще не сформирована… характер не проявлен, все черновики… ну, детство и вовсе опустим, берем сознательную жизнь… а, вот! – он торжествующе поднял палец, - у вас был роман в конце десятого класса!

- Ах, какая странность, - не удержалась я, - Чтоб в шестнадцать лет – и вдруг роман!

- А вы не иронизируйте, фрейляйн, - Ангел сделал строгое лицо, - Роман развивался бурно и довольно счастливо, пока не встряла ваша подруга. И мальчика у вас, будем уж откровенны, прямо из-под носа увела. То есть не у вас, - вдруг спохватился ангел и покраснел, - а у мадмуазель NN…

- Ну, и чего? – спросила я подозрительно, - Со всеми бывает. Это что, какой-то смертный грех, который в Библию забыли записать? Мол, не отдавай ни парня своего, ни осла, ни вола…

При слове «Библия» ангел поморщился.
- При чем тут грех, ради Бога! Достали уже со своими грехами… Следите за мыслью. Как в этой ситуации ведет себя наша N?

- Как дура себя ведет, - мрачно сказала я, смутно припоминая этот несчастный роман «па-де-труа», - Делает вид, что ничего не произошло, шляется с ними везде, мирит их, если поссорятся…

- Вооот, - наставительно протянул Ангел, - А теперь внимательно – на меня смотреть! - как бы поступили вы, если бы жили?

- Убила бы, - слово вылетело из меня раньше, чем я успела сообразить, что говорю.

- Именно! – Ангел даже подпрыгнул на стуле, - именно! Убить бы не убили, конечно, но послали бы на три веселых буквы – это точно. А теперь вспомните – сколько таких «романов» было в жизни у нашей мадмуазель?

- Штук пять, - вспомнила я, и мне вдруг стало паршиво.

- И все с тем же результатом, заметьте. Идем дальше. Мадмуазель попыталась поступить в университет и провалилась. Сколько не добрала?

- Полтора балла, - мне захотелось плакать.

- И зачем-то несет документы в пединститут. Там ее балл – проходной. Она поступает в этот институт. А вы? Чего в этот момент хотели вы?

- Поступать в универ до последнего, пока не поступлю, - уже едва слышно прошептала я, - Но вы и меня поймите тоже, мама так плакала, просила, боялась, что за этот год я загуляю или еще что, ну, и мне вдруг стало все равно…

- Милая моя, - ангел посмотрел на меня сочувственно, - нам здесь до лампочки, кто там у вас плакал и по какому поводу. Нас факты интересуют, самая упрямая вещь в мире. А факты у нас что-то совсем неприглядны. Зачем вы – нет, вот серьезно! – зачем тогда замуж вышли? В смысле – наша NN? Да еще и венчалась, между прочим! Она, стало быть, венчалась, а вы в это время о чем думали?!

Я молчала. Я прекрасно помнила, о чем тогда думала в душной сусальной церкви, держа в потном кулачке свечу. О том, что любовь любовью, но вся эта бодяга ненадолго, что я, может быть, пару лет протяну, не больше, а там натура моя бл****ая все равно перевесит, и тогда уж ты прости меня, Господи, если ты есть…

- Вот то-то, - Ангел покачал головой и перевернул страницу, - да тут у вас на каждом шагу сплошные провалы! Девочка, моя, ну, нельзя же так! В тридцать лет так хотели татуировку сделать – почему не сделали?

- Ну-у-у… - озадачилась я, - Не помню уже.

- А я вам подскажу, - Ангел нехорошо усмехнулся, - Тогдашний ваш возлюбленный был против. Примитивные, говорил, племена, да и задница с годами обвиснет. Так?

- Вам виднее, - насупилась я, хотя что-то такое было когда-то, точно же было…

- Мне-то виднее, конечно… Задница-то ваша была, а не любовника?! Хорошо, едем дальше.
Вот тут написано – тридцать пять лет, домохозяйка, проще говоря – безработная, из увлечений – разве что кулинария. Милая такая картинка получается. Вышивания гладью только не хватает. Ну, вспоминайте, вспоминайте, чего на самом деле-то хотели?!

- Вспомнила. Стрелять хотела.
- В кого стрелять?! – изумился ангел и покосился в книгу.
- В бегущую мишень. Ну, или в стационарную, без разницы, - плакать я, как выяснилось, теперь не могла, зато туманное мое тело утратило свою радужность и пошло густыми серыми волнами, - Стендовой стрельбой хотела заниматься. Петь еще хотела. Давно это было…

- Подтверждаю. Вы, дорогая моя, имели ко всему этому довольно приличные способности, - сказал Ангел, ткнув пальцем в талмуд, - Богом, между прочим, данные. От рождения! Куда дели все это? Где, я вас спрашиваю, дивиденды?!

- Я не знала, что должна… - прошелестела я в ответ.

- Врете, прекрасно знали – Ангел снял очки, устало прищурился и потер переносицу, - Что ж вы все врете-то, вот напасть какая… Ладно, мадам, давайте заканчивать. Приступим к вашему распределению.

Он достал большой бланк, расправил его поверх моей биографии и начал что-то строчить.

- Как вы все не понимаете, - в голосе Ангела слышалось отчаяние, - нельзя, ну, нельзя предавать себя на каждом шагу, эдак и умереть можно раньше смерти! А это, между прочим, и есть тот самый «грех», которого вы все так боитесь!… Всё думаете - и так сойдет… Шутка ли – каждая третья душа не свою жизнь проживает! Ведь это страшная статистика! И у всех какие-то идиотские оправдания – то мама плакала, то папа сердился, то муж был против, то дождь в тот день пошел не вовремя, то – вообще смех! – денег не было. Хомо сапиенсы, называется, эректусы… Ну, все, готово, - Ангел раздраженно откинул перо, - попрошу встать для оглашения приговора. Передо мной встать, в смысле.

Я перелетела через стол и замерла прямо перед ангелом, всем своим видом выражая вину и раскаяние. Черт его знает, может, сработает.

- Неидентифицированная Душа по обвинению в непрожитой жизни признается виновной, - Ангел посмотрел на меня с суровой жалостью, - Смягчающих обстоятельств, таких, как а) не ведала, что творила б) была физически не в состоянии реализовать или в) не верила в существование высшего разума - не выявлено. Назначается наказание в виде проживания одной и той же жизни до обнаружения себя настоящей. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Подсудимая! Вам понятен приговор?

- Нет, - я жалобно заморгала, - Это в ад, что ли?

- Ну, ада вы не заработали, детка, - усмехнулся ангел, - да и вакансий там…, - он безнадежно махнул рукой, - Пойдете в чистилище, будете проживать смоделированные ситуации, пока суд не признает вас прожившей свою жизнь. Ну, а уж будете вы там страдать или нет – это мы, извините, не в курсе, - и Ангел протянул исписанный желтый бланк, - Теперь все ясно?

- Более-менее, - я кивнула растерянно, - И куда мне теперь?

- Момент, - сказал Ангел и щелкнул пальцами. Что-то звякнуло, грохнуло и в глазах у меня потемнело…


- … одну меня не отпустят, а с тобой запросто, - услышала я знакомый голос, - И Сережка говорит – пусть она тебя отмажет на два дня, ну, Олечка, ну, милая, ты ведь поможешь, правда? Мы тебе и палатку отдельную возьмем, и вообще клево будет, представляешь, целых две ночи, костер, речка и мы втроем?

..Это был мой школьный двор, май уже и не помню какого года, пыльный душный вечер. И Ленка, красавица, с кукольным личиком и фигурой от Сандро Ботичелли – моя подружка – как всегда беззаботно щебетала мне в ухо, не замечая, как ненависть и боль медленно скручивают меня винтом, мешая дышать. Такое знакомое, такое родное-привычное ощущение... Я ведь хорошая девочка, я перетерплю все это, я буду вести себя прилично, я хорошая, хорошая, хоро…

- А пошла ты на х**й, - сказала я неожиданно, с садистским удовольствием наблюдая, как округляются ее фарфоровые глазки, и, чувствуя некоторую незавершенность сцены, добавила - Оба пошли к ебене матери.
…Когда разгневанный стук Ленкиных каблучков затих где-то за поворотом, я прислушалась к звенящей пустоте вокруг, и поняла, что вот прямо сейчас я, наконец, глубоко, неприлично и ненаказуемо счастлива…

(с) karma_amrak

serg.2
02.07.2008, 10:18
Альпинист и камикадзе

Тополиный пух властвовал на территории училища. Он кучами лежал под столетними деревьями, покрыл газоны и облепил кусты, забивался в забранные сетками форточки и неосторожно открытые рты, подобно декабрьскому снегу летел и летел, гонимый легким и даже на ощупь горячим ветерком. Дождливое прохладное лето как-то сразу обернулось этаким вот зноем, с безоблачного неба жарило совершенно немилосердно, а тополя решили взять реванш за не растраченное ранее. Солдатик во взмокшем хэбэ отгребал метлой целые ворохи тополиного пуха от ворот склада, дабы избежать возгорания - пацаны из городка по своему боролись с летней напастью.
Заниматься ежедневной гимнастикой в тридцатиградусную жару казалось совершенно излишним; воспринимаемая в молодости как способ прогнать утреннюю сонливость, по мере увеличения количества звезд на погонах, она стала суровой необходимостью в борьбе с лишним весом, а воцарившаяся уже с неделю жара вытапливала сало вместе с потом. Вот и сейчас капитан смотрел на улицу сквозь затянутое марлей окно и морщился, словно стоя у доменной печи. Есть совершенно не хотелось, и оставленные супругой макароны с сарделькой он отнес в холодильник. Там он наткнулся на бидон с остатками вчерашнего кваса. О, сладость первых обжигающе-холодных глотков кисловатой пахучей влаги! Остатки он вылил в стакан, который сразу же покрылся каплями конденсата. Этот стакан он пил медленными глотками, растягивая удовольствие. Идея возникла, когда показалось дно стакана с выпуклым клеймом стекольного завода. А поскольку день был ну совершенно выходной и причин откладывать не было никаких, то, приняв решение, капитан сразу же приступил к выполнению.
Выйдя из подъезда, он сразу же ощутил всю силу небесного светила. Стали ощутимо нагреваться даже погоны на летней форменной рубашке. Стараясь не выходить из короткой тени от забора, капитан кружным путем прошел к КПП. Самая сложная часть маршрута была впереди - вдоль ряда чахлых от жары кленов и елок вдоль улицы до ресторана «Чайка», перейти на другую сторону и, укрывшись в тени проходных дворов, мимо общежитий, выйти к «железке». Там, на склоне, притулилось ветхое строение, крашеное облезлой синей краской с корявой фанерной вывеской «Пиво-Воды». Там бил неиссякающим ключом вожделенный источник волшебной влаги, которая, если ее охладить, поможет скоротать день до вечера, когда вернется жена. Супруга капитана отсутствовала по уважительной причине - уехала за дочкой в пионерлагерь. Смена пролетела нечувствительно быстро, только-только успели переклеить обои в квартирке, да полы подновить.
Уфф... Платок вымок насквозь после повторного вытирания лба и фуражки. Ботинки стали явно тесны, будто ссохлись от жары... Капитан, вытираясь, присел на оградку детского садика и стал похож на иллюстрацию с импортной банки пива «Туборг», которое пивал он в период службы в ЗГВ. Уфф... Ну да вон уже меж домов видны провода над путями.
Очередь у окошка конечно была, как же без нее, но куцая и тоже будто ссохшаяся. Дородная тетка в мокром от пота некогда белом халате колдовала с двумя кранами, наливая желающим кому пива, кому квас. Халат был маловат продавщице, и ее «прелести» проступали сквозь него чересчур отчетливо, но это отнюдь не возбуждало - и не жара тому виной. Капитан встал в очередь за неряшливо одетым парнем в стройотрядовской кепке. Продавщица работала споро, очередь продвигалась быстро, и вот уже капитан отошел в тень дерева, держа на весу наполненный бидон. Наполненный пивом. Ибо здраво рассудил, что от кваса проку и удовольствия будет гораздо меньше.
Пиво было свежее и не слишком даже теплое. Капитан размеренно и не торопясь отпил прямо из бидона. На душе полегчало. Как давным-давно заметил товарищ Платон, человек, в сущности своей, алчет простых удовольствий для тела и сложных - для души. Или это был Конфуций? Но, несомненно, оба не отказались бы выпить в знойный день почти прохладного свежего пива с эдакой легкой горчинкой и вознесли бы хвалу Анастасу Микояну за рецептуру и всеобщую доступность сего напитка.
Находясь в несколько даже блаженном состоянии, капитан поверх пенной шапки наблюдал за метаниями у ларька довольно прилично одетого мужичка, поочередно подходившего к людям из очереди, к сидевшим с пакетами и банками на траве в тени под деревьями, редким прохожим, даже к девушкам. У всех он спрашивал что-то, показывал содержимое сумки-авоськи и просительно заглядывал в глаза. Поймав взгляд офицера, он прямиком направился к нему.
Капитан испытывал к людям, стрелявшим на пиво-водку-сигареты, сложный букет чувств и мысленно приготовился грубо отшить в случае такой попытки, но приблизившийся к нему мужчина обезоружил его своей почти детской улыбкой и, протягивая обеими руками раскрытую сумку, произнес:
- Посмотрите, разве они не чудо?
В авоське помещалась трехлитровая банка, на дне которой копошились мохнатые пестрые комочки.
- Хомячки, - пояснил мужчина. И рассказал, что разводит их для продажи на рынке, а сегодня ввиду жары спрос был плохой, всех распродать не успел. Выкидывать оставшихся жалко, а нести в банке... в общем, тару требуется освободить. И он готов уступить их любому желающему даром.
Не подумайте чего, отнюдь не жадность двигала офицером! И даже не чувство вины перед женой и дочкой, что не смог нынче поехать. Просто наложились друг на друга остатки того чувства умиротворенности и единения с природой, что он испытал сидя под деревом среди вдумчиво употребляющих янтарный напиток, чувство неловкости перед человеком, которому он собирался, может статься, нахамить. Да много чего наложилось и совпало! Выходной, жара, окончание ремонта. Да и дочка будет, несомненно, рада. И этот человек с глазами ребенка, уверяет, что хомячки просто чудесно уживаются в любой квартире и совершенно не приносят хлопот.
В обмен на мятый влажный рубль, врученный с некоторым даже трудом этому милому человеку, капитан оказался владельцем целого выводка симпатичных и, несмотря на жару, очень бодрых и активных животных, похожих на разноцветных бесхвостых мышей. От мысли упаковать их в валявшийся рядом дырявый полиэтиленовый пакет пришлось отказаться, ввиду того, что пока он ловил очередного юркого зверька среди пыльной травы, его собратья в пакете либо умудрялись протиснуться наружу через не такую уж маленькую дырку, либо начинали грызть пакет, либо заворачивались в него и начинали задыхаться. Пересчитать их никак не удавалось, тем более поймать. Парень в стройотрядовской кепке, уже допивший свой пакет, помог в отлове, складывая «добычу» в ту самую кепку, но пара штук наверняка скрылась, по-пластунски передвигаясь в траве. Отловленных пришлось ссыпать в фуражку за неимением другой свободной емкости. Их было не менее десятка, и капитан с легкостью презентовал парню парочку. Оставшиеся были слишком увлечены исследованием внутренностей фуражки, чтобы заметить исчезновение сородичей. Этого занятия им хватило примерно до угла ближайшего дома. Именно там один из оставшихся, как альпинист влез на скользкий козырек, оттуда перебрался на руку офицера и, цепляясь за обильную волосяную поросль полез вверх по руке. Движение руки, которое стряхнуло «альпиниста» обратно в фуражку одновременно подбросило из нее пару других, которые упали на асфальт, полсекунды обнюхивали новую для себя среду, а затем рванули в противоположных направлениях. Пришлось поставить бидон с пивом и опять ловить шуструю парочку. Процесс отнял несколько минут, в течение которых неустойчиво поставленный бидон накренился и часть пива вылилась в дорожную пыль. Обратная дорога к дому отняла вдвое больше времени, ибо постоянно приходилось отвлекаться на копошащуюся в фуражке живность.
Войдя в квартиру, капитан в видимым облегчением вывалил их всех в стальную кухонную раковину. Пока он переодевался-умывался хомяки отчаянно пытались покинуть свое узилище, но отвесные высокие (для хомяков) стенки были серьезным препятствием. Но пестрая ватага не растерялась и к тому моменту, когда капитан вернулся на кухню, в раковине суетились только две особи. Задние лапы третьей торчали из отверстия стока, оказавшегося достаточно проходимым для хомяков. Если бы не сифон слива, который хомяки забили своими телами, ушли бы все!
Судорожное откручивание пластикового сифона (они ж захлебнутся!) привело к тому, что из сломанной пластикой трубы вместе с потоком сгнивших очисток и гадостной слизи вывалились семь испачканных, осклизлых от грязи грызунов. Восьмого, застрявшего в трубе, пришлось выдувать. Силы легких офицера оказалось достаточно и застрявший хомячок с отчетливым хлопком вылетел из трубы и улетел через приоткрытую дверь в комнату, где и приземлился с легким всплеском. Этот звук озадачил и насторожил хозяина. В ходе недолгого поиска хомячок был обнаружен в пластиковом ведерке с остатками обойного клея.
Холодная вода из-под крана плохо отмывает обойный клей. Хомячок, находящийся в состоянии глубокого шока, безропотно сносил водные процедуры и только мелко дрожал. Капитан решил, что он замерз, и решил согреть его феном. Положив пациента в стоящую на столе вазу, он направил на него струю горячего воздуха. Хомячок со слипшейся от клея и лишь частично отмытой шкуркой под струей дующего ему в морду воздуха был похож на парашютиста, какими их показывают по телевизору при исполнении затяжных прыжков. Он сощурил свои глаза-бусинки, судорожно сжал лапки на краю вазы и смотрел на офицера вызывающе презрительно. Этим выражением мордочки он был похож на японского летчика-камикадзе в момент атаки. Хомякадзе, блин! Внезапно хомякадзе разжал лапы и подхваченный мощным воздушным потоком кувыркнулся в воздухе, перелетел стол и сгинул в груде обойных обрезков.
Брошенный фен обиженно выл на столе, пока капитан рылся в ворохе обойных листов. Он перерыл его несколько раз, прежде чем обнаружил хомячка приклеившимся к одному крупному куску. Решив не испытывать судьбу еще раз, он аккуратно оторвал кусок приклеившихся к спине хомяка дефицитных рельефных обоев и вместе с ним отнес «хомякадзе» к его собратьям.
Те, оставленные без присмотра в той же раковине, время зря не теряли и почти растеребили тряпку, которой человек заткнул сток, на отдельные нити. Рыжий «альпинист» уже предпринял попытку протиснуться в образовавшийся просвет и застрял, отчаянно свирища. Вызволение его легче было производить снизу. Когда человек извлек рыжего из отверстия слива и встал, он успел заметить, как последний из оставшихся в раковине хомяков карабкается по спине «хомякадзе» по приклеенному листу обоев, перебирается на край раковины, оттуда на край стола и исчезает за резной хлебницей.
Ловлей хомяков капитан «развлекался» до самого приезда жены и дочери. И даже с их помощью этот процесс занял их до позднего вечера.
Опустилась душная летняя ночь. В марлю на окне билась какая-то летучая насекомая живность. Из развороченного и кое-как наспех скрученного двумя лентами лейкопластыря стока кухонной раковины мерно капала вода в подставленный тазик. Семья офицера сидела за кухонным столом и смотрела, как в коробке из-под обуви копошится десяток пестрых глазастых зверьков, частью покрытых паутиной (найден за шкафом), испачканных в муке (найден в шкафу), краске (найден в банке с краской), с приклеенным на спине огрызком обоев... и только один рыжий «альпинист» мирно спал на ворохе измельченных газет, ибо его выловили полузахлебнувшимся из стакана с пивом.
Про то, что утром капитан обнаружил в своей фуражке я рассказывать не буду. А коробку хомяки к утру прогрызли и их ловили уже по всему ДОСу.

© Solist

serg.2
07.07.2008, 14:11
Взлет.

Дыма почти не было.
Слепой пилот медленно выбрался из-под обломков "Ту-154" - словно рак-отшельник из норы, приволакивая покалеченную ногу.
Кое-как отодвинул исковерканную дверь, чудом не зацепившую его, пошарил вокруг. Рука сомкнулась на металлической оправе.
- Не разбились... - удивленно сказал он. Рукавом кителя вытер кровь с лица и прикрыл пустые глазницы темными очками. Потом поднялся, выпрямился во весь рост (что-то болезненно хрустнуло в пояснице), прислушался. Уже увереннее пошел, потом почти побежал быстрыми короткими шагами, кривясь от боли, услышав скрежет железа.
Второй пилот был жив. Медленными движениями он загребал вокруг себя руками, пытаясь подняться. Если бы его кто-то увидел сейчас, этот кто-то мог бы принять второго пилота за жука-плавунца, выброшенного из воды.
Но видеть вокруг было некому.
Хрустя по осколкам пластика, командир экипажа подошел к коллеге и уверенно, не промахнувшись, поднял его, крепко ухватив за локоть.
- Ты как? - спросил он. Второй пилот снял с головы то, что осталось от фуражки, кинул в сторону.
- Нормально, - хрипло отозвался он. Потом подумал, прислушался. - Ты мне вот что скажи. Мы где?
- Разбились, - спокойно отозвался командир. Вдалеке послышалось завывание сирен.
- На взлете? - второй пилот, наконец, нашел во внутреннем кармане кителя очки. Одного стекла не хватало, в оправе торчал только кривой черный осколок, но он все-таки надел их, пытаясь унять дрожь в пальцах.
- Да. Как только пошел отрыв, я чувствую - сначала тишина полная, а потом полосы нет. Просели, еще потянули пару километров - и привет. Последнее что помню - как Рекс за переборкой воет...
- Рекс! - спохватился второй пилот. Он беспомощно пошарил по карманам, достал поводок, бросил его на землю. - Рекс! Рекс, ко мне!
- Да не ори ты, - командир устало махнул рукой, - разбился он. Вон там лежит, сзади, рядом со стюардессой... слушай, не помню, как ее? Первый рейс, жалко девку.
- Черт... Света, вроде.
- Понятно.
Помолчали. Второй раскурил мятую, крючком согнувшуюся сигарету, выдохнул дым в небо.
- Слушай, почему они так? День до отпуска, блин...
- Почему? - командир корабля вдруг схватил второго пилота за лацканы кителя, затряс ожесточенно. Сигарета выпала у того из губ, он не отбивался - болтался растерянно, как тряпичная кукла. - Я тебе скажу, почему!
Он разжал пальцы, второй пилот мешком повалился на землю. Командир махнул рукой, сел рядом.
- Женя, - сказал он, - я сколько раз тебе говорил, а? Сколько раз говорил, вспомни? Ну? Говорил ведь?
- Говорил... - пробормотал второй. - Помню. Говорил, что в один прекрасный день пассажиры на взлете не закричат, и мы разобьемся нахрен...
- И что? Неправду сказал? - яростно выкрикнул первый пилот. - Женя, да ты пойми - мы же слепые. Сле-пы-е! Мы без Рекса даже до кабины дойти не могли, а уж взлететь и вовсе - только на пассажиров и надежда.
- Но ведь взлетали же сколько раз! - второй пилот схватил командира за руку. - И садились, в любую погоду садились, и всегда они кричали в нужный момент!
- Всегда... - тоскливым эхом отозвался командир.
Он прислушался к нарастающему звуку сирен, потом спросил:
- Диктофон у тебя?
- Ч-что? - растерянно дернулся второй пилот.
- То! Инструкцию для нас начитывают, или для дяди Васи? Ты прослушать перед полетом был обязан, и мне дать! Почему не дал, Женя? Знаешь же что у меня и так выше крыши обязанностей!
Второй пилот скользил окровавленными пальцами по пуговицам, по карманам формы. Нащупал прямоугольную коробочку, судорожно нажал кнопку.
- Вот...
Динамик зашипел, потом послышался голос:
- Внимание! Всему экипажу! Сегодня, 24 апреля, особая ситуация. По маршруту Москва-Краснодар на санаторно-курортное лечение вылетает группа глухонемых - сорок шесть человек... Повторяю...
Пилот выключил диктофон, разжал руку, уронил черную коробочку под ноги.
- Хана... - сказал он. Заплакал, поднялся, побежал куда-то в сторону. Упал, загремело железо.

Командир лег на песок, закинул руки за голову. Лежал молча, вслушиваясь в торопливые шаги и окрики санитаров и спасателей.
Разжал губы только раз, сказал спокойно: - Санаторно-курортное, значит... Вот потому и не закричали.

(с) Шарапов Вадим

serg.2
10.10.2008, 17:46
Путь в пекло

Бабье лето еще не началось, но дни уже не были такими пасмурными. Я окинул взглядом кафе. Людей немного, как впрочем и в каждом кафе любого дорогого отеля. Невольно засматриваюсь на молодую пару, сидящую за столиком у окна. Говорят по-французски. Хотя, на каком бы языке они не говорили, ясно о чем говорят и почему они улыбаются. Я ловлю себя на мысли, что рад за них. И что завидую. Мне тоже хотелось бы сидеть здесь с ней, глупо шутить, говорить ни о чем и быть просто счастливым от того, что мы вместе.

Вспомнилась наша последняя с Ней встреча. Отсутствие какой-либо темы для разговора. Мы слишком мало знакомы, чтобы иметь общие темы. И постоянное ощущение того, что знаем друг-друга уже тысячи лет, что слова не нужны. Помню долгую дорогу, когда она поехала провожать меня. Ее нежные прикосновения к моей ладони и мой отказ поцеловать ее в губы.
Ее вопрос: "Почему?"
И мой неопределенный ответ: "Потому что вряд ли потом уеду."
Потом прощание. И ее глаза. Нет, не грустные, скорее испуганные. И немая просьба в ее взгляде: "Только не предавай меня."
Смешно, что я еще кому-то нужен. Точнее, не смешно, а грустно. Я нужен ей, которая не знает обо мне практически ничего. Интересно, что бы случилось, если бы она увидела, как я работаю в этом кафе? К счастью, вероятность того, что она появиться в Швейцарии и зайдет именно в этот отель, равна нулю.
А работа и в самом деле паршивая. Уж никогда не подумал бы, что когда-нибудь к ней вернусь. Но тут уж, как говориться, никогда не говори никогда.

Я перевожу взгляд на окно и любуюсь пейзажем. Высоко в горах уже выпал снег. Красиво.

Возле отеля остановилась машина, из нее выходит мужчина лет шестидесяти. Вот за что я люблю Европу, так это за то, что здесь бизнесмены не ездят в сопровождении десятка горилл, вообразивших себя крутыми телохранителями. Здесь запросто можно сидеть и пить кофе, а за соседним столиком какой-нибудь нефтяной магнат будет ругаться по телефону со своей женой.
Наблюдаю, как мужчина, фотография которого периодически мелькает в европейской прессе, дает указания водителю и направляется в кафе. Как раз есть время стакан протереть, я достаю из кармана салфетку. Он заходит и садится за свободный столик. Выдерживаю небольшую паузу, еще раз смотрю, не остался ли какой-нибудь отпечаток на стакане, встаю и подхожу к его столику.
Первый выстрел в грудь отбрасывает его к стене и заставляет вздрогнуть посетителей и официантов. Контрольный в голову.
Тишина.
Я уверен, что посетители, все как один, лежат на полу, закрыв голову руками. Бросаю взгляд на влюбленную парочку. Простите, ребята, что нарушил вашу идиллию.
На улице все спокойно. Быстрым шагом дохожу до угла здания. Здесь направо. Теперь надо бежать. Один квартал, второй. Поворачиваю налево, впереди ждет неприметный синий "Гольф". Сажусь в него.

-- Поехали.

Водитель, не глядя на меня, плавно трогается с места.

-- Как все прошло?
-- Тебе какое дело? - огрызаюсь в ответ.

Водителя я не знаю. Ни за что раньше я не согласился бы работать с незнакомым мне человеком. Но времени на подготовку не было. Впрочем поэтому и сумму такую предложили.

-- Нет, ну ты все сделал? - не унимается он.
-- Не твое дело. Баранку крути, - еще более жестко отвечаю я и смотрю на него в упор. Замечаю как расширяются от злости его зрачки, тут же усилием воли, он заставляет себя расслабиться и попытаться смягчить обстановку.

-- Да просто спрашиваю, - делано виноватым голосом тянет он.

"Знает, значит, кого везет. Не рискует ссориться,"- мелькает мысль.

Минут через двадцать мы оказываемся за городом. Здесь на пустыре меня ждет машина, которую я взял напрокат пару дней назад во Франкфурте.

-- Ну вот и приехали, - водитель фальшиво улыбается и ставит машину на ручной тормоз.

Крови было немного. Водитель так и не успел перестать улыбаться, когда я вогнал заточку ему в сердце. Вот теперь в самом деле приехали. В багажнике "Гольфа" нахожу пятилитровую канистру с бензином и старательно поливаю сиденья и труп. Теперь надо побыстрее выехать из Швейцарии.
По дорогге еще раз прокручиваю в голове эпизод с водителем. То как он хотел убедиться, что работа сделана. Как нервничал, когда не получил ответа. Выражение его лица, когда я был резок с ним. В очередной раз убеждаюсь, что его задачей было убить меня. Да еще и канистра с бензином. В багажнике дизельного "Гольфа". Впрочем приблизительно такой ход я и ожидал от заказчика.


В небольшом городке в Германии останавливаюсь в отеле. Уютный частный пансион. Как раз то, что мне сейчас нужно, чтобы выспаться как следует.
Приняв душ, проверяю электронную почту. Одно письмо от заказчика.

"Я в восхищении. Ты по-прежнему в отличной форме. Деньги за работу уже на твоем счете.
Надеюсь, понимаешь, что это просто бизнес. Назови сумму компенсации."

Отвечу ему через пару дней. Пусть понервничает немного.

Второе письмо от Нее.

"Тебя так долго не было на связи.
Ты знаешь, боюсь, что с каждым днем ты становишься все меньше и меньше.
И просто прошу тебя, не пропадай совсем.
Я не хочу тебя терять. Я хочу, чтобы ты был."

Ей тоже не хочу ничего отвечать. По крайней мере сегодня.
Я просто откидываюсь на спинку стула, закрываю глаза, пытаюсь расслабиться и ни о чем не думать. По телу проходит легкая дрожь, слегка подрагивают пальцы. Так всегда после работы. Откуда-то с улицы доносится хриплый голос Криса Ри.
Песня, которая была когда-то моей любимой. Мне до сих пор нравится ее мотив, но от названия почему-то пробегают мурашки по коже.
"The Road to Hell"

(с) Кидзуки

serg.2
19.02.2009, 17:41
Пушистый ангел

Кирилл задумчиво рассматривал котенка, которого на днях подобрала на улице жена.
- Ален, а давай мы ее Коноплей назовем!
- Ну, почему Коноплей-то?!
- Да ты посмотри, какой у нее вид… Как обкуренная, честное слово. Глаза косые.
- Ничего ты не понимаешь, это порода такая! У сиамских кошек часто глаза косят. Все равно она – красавица!
Красавица тем временем сделала посреди комнаты лужу и потопала в сторону компьютера.
- Оооо, наш человек! К технике тянется, - изрек Кирилл, наблюдая за маневрами котенка.
- Ага, смотри, как бы она в Интернет выходить не научилась, а то у нас итак каждый месяц перерасход трафика.
- Тогда точно безлимитку подключать придется.
Котенок тем временем добрался до проводов.
- Хотя нет, до безлимитки дело вряд ли дойдет, кто-то тут хочет нас без компьютера оставить.
- Подумаешь, компьютера котенку пожалел, у нас еще один есть. – Алена ползала по полу с тряпкой, убирая оставленное котенком безобразие. – С Коноплей точно не вариант. Что у нас семейство наркоманов что ли?
- Знаешь, ты права. Кошка Конопля в семье программистов – звучит довольно странно.
- Называть ее компьютерными терминами мы тоже не будем!
- Ну, почему? Вот Флешка, по-моему, замечательно звучит!
- Нет!!!
- Ну, как-то ее надо звать!
- Надо! Но пока не придумаем хорошего имени, пусть будет просто Кошка!

***

Хорошего имени для котенка так и не нашлось, – Алена отметала все предложенные варианты. Так и звали шебутное создание Кошкой, ласково – Кошей.

Делать лужи и грызть провода Кошка со временем перестала. Компьютер любила. Частенько спала на теплом системнике, положив голову на модем. Иногда она перебиралась на руки к Кириллу, который обычно сидел за компьютером. Алена работала на ноутбуке, постоянно меняла положение тела, и Кошка редко пристраивалась рядом – слишком часто тревожили ее покой.

Каждое утро Кошка садилась рядом с Кириллом и терпеливо ждала, когда он проснется и покормит ее, почему-то эту почетную обязанность она решила доверить именно ему.

- Аааа! – подпрыгнул Кирилл от ужаса, когда, проснувшись, увидел перед собой кошачью морду в первый раз. – Меня чуть Кондратий не хватил!

- Это животное хочет свести меня с ума, - произнес он, когда на следующий день случилось то же самое.

- Ну что, ждешь не дождешься, когда хозяин проснется? – сказал Кирилл через неделю. – Ну, пойдем, покормлю.

Обычно Кирилл возвращался с работы раньше жены, и Кошка неделикатно вцеплялась ему в ногу и не отцеплялась, пока в ее миске не появлялась еда.

- Ууууу! – в очередной раз заныл вечером Кирилл, - у меня вся нога расцарапана! Ну почему это животное не может спокойно дождаться, пока еду положат в миску? К чему такие издевательства?

- Кир, Коша просто скучает весь день одна, это она так тебе радуется, - пыталась успокоить мужа Алена. – Зато она тебя по ночам не беспокоит, а на мне она постоянно спит.

Кошка действительно любила спать с Аленой. Вернее, на Аленином животе. И никакими силами согнать ее оттуда было невозможно.

Кошке купили домик, в котором, впрочем, она обитала редко. У нее было много игрушек, а по вечерам Кирилл или Алена устраивали для Кошки марафон – носились по квартире с веревочкой, на которой болталось что-то смутно напоминающее мышку, Кошка носилась следом. Ее кормили вкусной едой, ласкали. Кошка была счастлива.

Супруги тоже были счастливы. Почти. Для полного счастья в их доме не хватало детского смеха. Кирилл и Алена жили вместе три года, два из них они пытались завести ребенка. Не получалось. Несколько месяцев назад Алена пошла к врачу, прогнозы были неутешительными, но супруги не теряли надежду. И от грустных мыслей их здорово отвлекала Кошка. Они любили ее, как ребенка. Почти.

***

- Кир, где ты? – спросила Алена, когда муж взял трубку. В одной руке у нее был телефон, в другой – пакетик с Кошкиной едой, голодное животное мельтешило тут же, но в ноги, к счастью, не вцеплялось. Алена забеспокоилась, не обнаружив мужа дома. А она ведь итак задержалась, черт бы побрал этого заказчика, пришлось на ходу дописывать кусок программы.

- Да на работе тут… задержался. Извини, позвонить забыл, заработался, - голос Кирилла звучал растерянно. – Я скоро приду.

В отличие от Алены, у Кирилла был нормированный рабочий день, ровно в шесть он вставал из-за своего рабочего стола и шел домой. За три года задерживаться ему приходилось лишь пару раз.

- Что на работе стряслось? – спросила Алена, когда муж наконец-то вернулся. – Пришла домой, тебя нет, животное чуть не слопало меня от голода.

Кошка укоризненно посмотрела на Алену.

- Да так, долго рассказывать… - Кирилл торопливо переодевался в домашнюю одежду. – Я вот тоже кого-нибудь бы съел от голода… Эй, ты что делаешь?!

Кошка уселась на упавшую на пол майку и с равнодушным видом делала лужу.

- Ты что, в младенчество впала?! – Алена подхватила животное и потащила к лотку. – Заново учить будем, где туалет?!

Майку она бросила в стирку. Надутый Кирилл разогревал на кухне ужин.

- Кир, это она тебе отомстила за то, что ты ее голодать заставил, - подумав, сказала Алена, - Не обижайся на нее, она больше не будет. Да ведь, Кош?

Кошка не отреагировала. Забралась в свой домик и провела там остаток вечера.

***

- Может, расскажешь, в чем дело? – спросила Алена, когда Кирилл уже в который раз задержался на работе.

- Ничего. Просто запарка, - переодеваясь, он предусмотрительно повесил все свои вещи на вешалку и убрал в шкаф. Все, кроме носков. Делающую на них лужу Кошку он увидел в зеркало на дверце шкафа.

- Уууубью! – кинулся он к животному.

Кошка ловко отскочила и юркнула за диван.

- Кир, не трогай ее. Ей просто не хватает внимания, и она не умеет показать это по-другому. Ты с ней совсем не играешь, и приходишь поздно, она скучает…

- Избаловали ее, вот что. Возомнила себя…

- Кир… я тоже соскучилась… Ты в последнее время как-то не такой… далекий. - Алена потянулась к нему, чтобы поцеловать, но муж отвернулся.

- Надеюсь, хоть ты не будешь писать на мою одежду. Я устал… спать лягу.

***

Алена собирала вещи. За три года совместной жизни их накопилось не так и много. Кирилл сидел к ней спиной, за компьютером, на голове наушники, на экране – компьютерная стрелялка. Палил изо всей силы по врагам из виртуального автомата, экран окрашивался в красный цвет.

- Кошку я с собой возьму… - Алена сказала это негромко, но Кирилл услышал и мгновенно повернулся к ней:

- Ничего подобного! Пусть тут живет, она привыкла!

- Твоей новой подруге она может не понравиться…

- Хватит!

- Нет, не хватит! До сих пор в голове не укладывается, как ты мог так поступить! Я думала, ты работаешь, а ты… ты…

Алена заплакала, в который раз за последние дни. Села на диван. Откуда-то материализовалась кошка, залезла на колени, стала тыкаться носом в мокрое лицо хозяйки. Кирилл сидел, опустив голову.

- А Кошка чувствовала, она поэтому тебе гадости и делала… Только я, как дура, ничего не видела…

Алена сняла Кошку с коленей, посадила на диван. Смахнула слезы и снова принялась за вещи. Кошка, нахохлившись, наблюдала за ней.

Закончив с вещами, Алена пошла в ванную, умылась. На кухне поставила на огонь чайник. Отодвинула занавеску, прижалась лбом к холодному стеклу. Смотрела на огни вечернего города, мысли уносились куда-то прочь. О ноги терлась кошка. На плите засвистел чайник. Чай согрел ее и успокоил. Подхватив Кошку, Алена вернулась в комнату. Кирилл в той же позе сидел у компьютера, на экране светилась надпись по-английски «ты проиграл» - виртуальные противники застрелили его, пока он ругался с женой.

Алена собиралась уезжать рано утром, подруга предложила пожить у нее, пока Алена не подыщет себе квартиру. Жить в атмосфере предательства было невыносимо, хотелось бежать.

- Ален, знаешь… может, не будешь спешить? Я запутался, честно…

Алена молчала. Кошка запрыгнула на стол и уселась там, наблюдая за происходящим.

- Я подумал… я, наверное, все испортил… Мне тебя не хватало, ты всегда вся в работе, в делах. Ты Кошку любишь больше меня!

- Это неправда!

- Но мне так казалось… А Аня… она всегда рядом, и всегда поддерживает, и… заботится… вот даже обедом со мной делилась. А ты… когда ты в последний раз готовила обед?!

- Да, Кирилл, ты прав – я не готовлю обед, и даже ужин не всегда готовлю. Я трачу это время на то, чтобы заработать денег, пишу программы… Я думала, мы оба стремимся к одному и тому же – быстрее выплатить кредит за квартиру. И мне казалось, что можно пройти другим путем к сердцу мужчины, не через желудок… Ошибалась. Забыла, что всегда найдется милая секретарша Анечка, которая знает, как извлечь пользу из чужого промаха.

- Не надо так про нее говорить! Как будто она из расчета…

- Мне все равно, какие у нее мотивы… Меня твои побуждения волновали. В общем, понятно…

- Но я… Ален, я понял, что я ТЕБЯ люблю, и не хочу тебя терять… и… может, мы попробуем все исправить?

Кошка спрыгнула на пол. На столе, где она только что сидела, остался лежать мобильник, на котором через несколько секунд погас экран. Кошкина лапка случайно наступила на телефон, последовал вызов. Сообразительная девушка Аня, которая слышала разговор, положила трубку и решила, что Кирилл не так уж и перспективен, как она думала… кредит напополам с женой, хм…

И только когда Кирилл увидел, как Анечка, которая восхищалась им безмерно и клялась в вечной любви, кормит обедом молодого перспективного менеджера, он осознал, какую большую ошибку он чуть не совершил…

***

- Кирилл! Кирииилл! Да проснись ты! У меня для тебя новость! – Алена стояла в ночнушке босая перед кроватью и трясла мужа. За окном занимался рассвет.

- Сколько времени? Даже Кошка еще спит… Суббота же… Не могут новости подождать, пока я высплюсь… ммм… где-нибудь до обеда?

- Нет! Вот спорим, что ты сейчас сам подскочишь? – засмеялась Алена.

- Ну, это вряд ли… - Кирилл залез с головой под одеяло.

- Кир, у меня две полоски…

Кирилл действительно подскочил, сонливость как рукой сняло. Подхватил Алену, закружил…

Две полоски! Далеко не каждый мужчина знает, что это значит. За два года планирования Кирилл узнал столько, что иногда ему начинало казаться, что он уже сам может консультировать по вопросам бесплодия. И чем больше он узнавал, тем чаще ему в голову приходила мысль о том, что зачатие – это слишком сложный процесс, и совершенно непонятно, как это чудо все-таки случается. А уж сколько тестов они с Аленой извели, сколько слез пролили, ожидая что в этот раз обязательно получится. Впрочем, они уже давно бросили делать тесты…

- Ты уверена? Дай я посмотрю! А почему вторая полосочка бледная? Это точно считается? Да?

- Да!

- Кошка, иди сюда, мы беременны!

- Коша знает, она уже две недели не спит у меня на животе… Я, честно говоря, поэтому и заподозрила… - Алена погладила подбежавшую Кошку, - И мне кажется, она не просто так у меня на животе спала - она меня лечила…

***

- Ах ты глупое животное! Пошла вон! – Алена схватила заплакавшую Настюшу и принялась укачивать. – Напугала мою девочку. Не плачь, заечка.

Кошка с виноватым видом поплелась в свой домик. Она не видела, что на диване лежит спящий ребенок, прыгнула и напугала малышку.

С Кошкой больше никто не играл. Всем было некогда, заботы о маленьком ребенке занимали все свободное время. Настя родилась слабенькой, много плакала и мало спала. Кошке попадало, когда она пыталась, как раньше, шумно играть и носиться по квартире – будила ребенка, ей не разрешали залезать в детскую кроватку, а также на пеленальный столик и в коляску. Понятное дело, что играть детскими игрушками и таскать соски, тоже было под запретом. А уж как ругалась Алена, когда Кошка не только залезла в детскую кроватку, а еще и сделала там лужу! Кошка искренне не понимала, почему этому вечно кричащему созданию можно оставлять лужи везде, в том числе в кроватке, а ей нет?

И Кошка все больше времени проводила в своем домике. Или сидела на подоконнике и смотрела на улицу…

Хватились ее утром, когда никто не подошел к миске с едой.

- Ален, ты когда в последний раз Кошку видела?

- Да вроде вчера была, попало ей с утра от меня за то, что Настюшу напугала. А дальше я не помню, не до нее весь день было… Может, в дверь выскочила, когда мы гулять днем ходили? Или когда ты с работы пришел? Вернется, может?

- Вряд ли. Думаю, Кошка решила, что она тут больше не нужна…

***

- Мааам, смотри какая прикольная! Давай ее себе возьмем, а? – девушка-подросток присела на корточки перед сидящей на ступенях кошкой.

- Олечка, кошка наверняка чья-то. И она уже взрослая, такую в туалет не приучишь ходить, начнет везде гадить, – сморщилась Олина мама. В одной руке у нее была сумка с продуктами, в другой – ключ, которым она пыталась открыть дверь в квартиру.

Кошка фыркнула и принялась вылизывать шерстку, показывая, какая она чистоплотная.

- Если уж тебе так хочется кошку, давай лучше возьмем котенка. Тетя Ира мне тут на днях предлагала, породистого, знаешь такие… с волнистой шерстью… как там их…, - дверь никак не открывалась.

- Ну, маааам, я эту хочу! Она классная.

Кошка потерлась об Олины ноги.

- И ласковая!

- Есть, наверное, хочет, вот и ласковая… И папа все равно не разрешит! – нашлась женщина. Дверь наконец-то открылась.

- Папу я возьму на себя, - подмигнула кошке Оля.

***

- Ксюш, он мне точно никогда не позвонит! Он меня даже не замечает! А Верка из «А» класса сама на него вешается, а она красиваяааааа, - ревела Ольга на плече у подружки. – И на дискотеке он с ней танцевал, ууууу….

- Подумаешь, танцевал! Она пригласила, он и пошел! Вот если бы он сам ее пригласил, тогда было бы «ууууу». Так что нечего реветь! И, Оль, позвони ему сама… найди повод. Ну там, забыла, чего на дом задали…. – Ксюша, как могла, утешала расстроенную подругу. Кошка сидела тут же, на Олиных коленях.

- Про домашку я ему уже два раза звонила, больше не буду! Подумает еще, что я совсем тупая – вечно задание записать забываю.

Кошка спрыгнула на пол и пошла в другую комнату, забралась на диван, попав лапой прямо на Олин мобильник. Вызов.

- Привет, Оль… хорошо, что ты позвонила… Оля? Тебя не слышно! Погоди, сейчас я сам тебе перезвоню!

Кошка вернулась к Оле, улеглась рядом. В соседней комнате зазвенел мобильник. Девушка бросилась туда.

- Ксюхаааа! Это он!!! Але…

Кошка довольно замурлыкала. Да, пожалуй, стоит тут задержаться. Здесь она пока еще нужна.


(С) Лена Максимова

serg.2
12.03.2009, 17:06
Хелен.

Прекрасный весенний день. Возможно даже слишком теплый для апреля. А может зима была слишком долгой и я попросту отвык от тепла? Не знаю, да и не важно. Я иду неспеша по улицам Старого центра. Люблю эти старые постройки, дома в венецианском стиле. Немного неудобно ступать по булыжной мостовой, но с другой стороны, было бы просто варварством положить здесь асфальт. Присаживаюсь за столик небольшой кафешки, которые здесь на каждом шагу, и просто сижу, рассматривая прохожих. Большая часть - туристы, глазеющие по сторонам и старающиеся сфотографировать все, что встречается на их пути. Японцы, те даже витрины магазинов через объективы рассматривают.
Изредка встречаются местные, их лица сосредоточены, они спешат по каким-то своим делам.
Неожиданно мое внимание привлекает сухой кленовый лист.
"Привет, дружище? А ты откуда здесь взялся?"
Каким-то чудом он пережил зиму и теперь, вырвавшись из своего укрытия, подгоняемый легким весенним ветром, он спешит увидеть апрель.

-- Добрый день. Что пить будете? - голос официантки заставляет меня отвлечься.
-- Кофе и минералку пожалуйста.
-- Сию секунду, - улыбается она в ответ и идет готовить кофе.

Вряд ли она работает здесь официанткой, скорее это ее кафе. Здесь часто владелец кафе работает сам в первую смену.
Вообще, удивительной красоты женщина. И дело не только в том, что она красива и идеально сложена. Может походка? Или взгляд?
Через минуту она появляется с подносом в руках. Сколько ей лет? Около сорока. Хотя она относится к тому редкому типу женщин, глядя на которых, не задумываешься о их возрасте. Они прекрасны всегда. Уверен, что она не замужем. Как и в том, что в ней есть что-то, чего мне никогда не понять. Может именно это и делает ее такой красивой. Загадка, которую не можешь не пытаться разгадать, хотя и понимаешь, что она останется вечной.

-- Пожалуйста, Ваш заказ.
-- Простите, как Вас зовут?
-- Что? - переспрашивает она.
-- Я спросил как Вас зовут, - повторяю я, - не вижу у Вас таблички с именем и если захочу заказать что-нибудь еще, то даже не буду знать, как к Вам обратится. Я не говорю уже о ситуации, если вдруг я все же наберусь смелости и предложу выйти за меня замуж.

Мгновение она недоуменно смотрит на меня, затем смеется, как человек, который хочет показать, что он оценил шутку.

Я пью кофе, погрузившись в свои мысли. Все-таки прекрасная весна в этом году. Группа туристов, человек двенадцать, вдруг нарушают спокойствие. Они галдят на незнакомом языке, сдвигают столики, устраиваясь по соседству. Я допиваю кофе, делаю глоток минералки и иду внутрь кафе.

-- Посчитайте пожалуйста.
-- Четыре евро двадцать центов.

Кладу деньги на барную стойку:

-- Всего доброго.

-- Хелен, - вдруг произносит она.
-- Что?
-- Вы спрашивали мое имя. Меня зовут Хелен.

* * *

"Х Е Л Е Н" - вывожу пальцем у нее на спине и потом еще раз, латынью: "Helen".

-- Так приятно, - она лежит на постели, стараясь не шевлиться. Словно может неосторожным движением отвлечь меня и я перестану писать, едва касаясь кончиками пальцев ее спины.

Уже почти год как мы пoженились. Трудно себе представить, что мы когда-то жили порознь. Хелен знает, что я женат уже четвертый раз. Сама спросила, а когда я ответил, тут же сказала, что это была единственная вещь, которую она хотела слышать о моих прошлых браках. Я не против. О ее прошлом я вообще не спрашиваю. Женщине прошлое ни к чему, особенно. если она так прекрасна.
Я часто сижу у нее в кафе, когда она работает. Правда не на улице. Я устраиваюсь с ноутбуком внутри и пишу новые рассказы. Часто попросту делаю вид, что пишу, а сам незаметно наблюдаю за тем, как она работает. Удивительно, но меня до сих пор завораживает каждое ее движение. Я сотни раз уже видел, как непослушный локон падает ей на глаза, Хелен небрежно отбрасывает его назад, и всегда с нетерпением жду этого жеста.
Еще, я люблю смотреть на нее, когда она спит. Или, когда она, забыв, что я тоже в комнате, задумывается о чем-то. Ее глаза становятся грустными. Не знаю о чем она думает в эти минуты. Если и вспоминает что-то из прошлого, то я уже сказал, что прошлое нам ни к чему. Пусть настоящее длится вечно.

* * *

-- Хелен, - я целый день был на презентации и вернулся только поздно вечером, - Хелен, - еще раз безрезультатно зову ее.

В квартире горит свет, но она почему-то не встречает меня как обычно. Прохожу по комнатам - ее нет нигде. Странно. Дверь в ванную приоткрыта.
Наверное это состояние шока. А может всему виной мое прирожденное спокойствие, которое многих выводит из себя.
В ванной слишком много крови, чтобы метаться и куда-то спешить. Медленно подхожу, наклоняюсь и отбрасываю прядь со лба Хелен.
Всегда думал, что лицо человека, вскрывшего себе вены, должно быть искажено предсмертной судорогой. А она лежит, будто уснула. Такая же красивая как и всегда.
Хочется просто тихо, чтобы не разбудить, спустить, успевшую остыть, потемневшую от крови, воду в ванной и наполнить ее чистой и теплой. И сидеть рядом, пусть всю ночь напролет, любоваться ее чертами и делать вид, что не замечаю боковым зрением надписи на зеркале: "Спасибо за год счастья".

* * *

-- Доброе утро, - говорю своему отражению в зеркале. Просто больше некому.
На сегодня назначены похороны Хелен, моей уже четвертой по счету жены. Четвертой. Не многовато ли для моих сорока пяти? Риторический вопрос.
Четыре брака и ни одного развода. Всегда какой-нибудь несчастный случай или нелепая случайность.
Рассматриваю свое отражение в зеркале. Вид у меня, мягко говоря, не очень. Синяки под глазами, не брился три дня уже. Надо обязательно побриться. Хелен терпеть не могла, если мужчина не выбрит.
Провожу рукой по густой щетине.
Странно. На голове у меня ни одного седого волоса, а борода уже наполовину седая. По крайней мере - на подбородке. А на щеках и над верхней губой все еще такая же как и раньше.
Темно-синяя.

© IKTORN

serg.2
01.07.2009, 16:42
Человек с фотографиями

Так и осталось неизвестным, откуда он появился. Камеры наблюдения офисного здания по четной стороне переулка зафиксировали только момент, когда он вышел из-за дома на перекрестке. Довольно-таки крупный мужчина, с солидным брюшком. Охранники в офисном здании уточнили: скорее всего, еврей. Еще они отметили, что на мужчине было очень много золота: очки в золоченой оправе, толстый браслет часов, ручка в нагрудном кармане дорогого пиджака… это если не считать золотых зубов. Трудно представить, что такой человек приехал автобусом, скорее – на такси либо на собственной машине. В последнем случае он должен был запарковаться на платной стоянке, метрах в пятидесяти от перекрестка. Но дежурный по стоянке, как выяснилось позже, не видел никого похожего. Оставалось или такси, или частный водитель.

Причины, по которым охранники беспрепятственно пропустили мужчину внутрь здания, также ничем не объясняются. Когда мужчина уверенно вошел в холл и, склонившись к окошку караульного помещения, осведомился, как попасть в туристическое агентство, опытные чоповцы повели себя не просто мимо инструкций, но и вообще вопреки здравому смыслу. Им полагалось узнать фамилию посетителя, найти ее в списке заявленных сотрудниками турфирмы, взять паспорт или другое удостоверение личности, после чего выписать пропуск. Но вместо этого старший охраны только спросил:
- Вам назначено?

Мужчина вынул из внутреннего кармана блокнот в коричневом кожаном переплете и, не спеша, пролистал его.
- Э-э-э… Да. Встреча ровно в одиннадцать тридцать.
(Установленная под потолком внутренняя видеокамера четко поймала страницы блокнота, с записями на которых сверился мужчина. На них можно было рассмотреть странные символы, напоминающие арабскую вязь).
Продолжая игнорировать служебные инструкции, охранник чуть высунулся в окно и махнул рукой в сторону лестницы.
- Третий этаж, номер тридцать четыре. Кажется, вас уже ждут.
- Спасибо, - ответил мужчина и, всё также неторопливо, двинулся к лестнице. Вскоре его шаги затихли наверху, и лишь густой запах одеколона, смешанный с ароматом табака, напоминал о том, что с этой минуты в здании находится посторонний. Посторонний, которого, возможно, и вовсе не следовало впускать.


У женщины были красные, воспаленные от бессонницы глаза. Обтрепанное выцветшее пальто, слишком легкое для поздней осени, да еще и насквозь мокрое. Клеенчатая сумка в руке – почти такая же старая, как ее хозяйка. Из сумки на асфальт капала белая жидкость.
Блестящая иномарка, толкнувшая неосторожную женщину бампером, проехалась по сумке колесами, раздавив всё, что было внутри. Лопнул пакет с молоком, два маленьких пакетика фруктового сока – всмятку, печенье превратилось в порошок. Заглянув в сумку, женщина вспомнила, как тщательно отсчитывала мелочь в булочной, чтобы расплатиться за пачку «Юбилейного», и беззвучно заплакала.
Неловко пытаясь подняться из лужи, женщина услышала, как мужчина, стоявший неподалеку с сигаретой в руке, крикнул: «Нечего под колёса лезть, ослепла, дура старая?!». Блестящая иномарка остановилась, из нее вышла стройная девушка – совсем молоденькая. Она оглянулась на барахтающуюся в грязи старуху, но ничего не сказала – только окинула ее презрительным взглядом. Старуха подобрала клеенчатую сумку и отошла в сторону.
Себя ей было не жалко. Она привыкла, что люди не замечают ее – в крайнем случае, она становилась ненужной и малоприятной помехой для нынешних хозяев жизни. Вот как сейчас… Только передачка мужу в больницу погибла безвозвратно, а купить новые продукты не на что: кошелек пуст. Да и не так уж важно. Скорее всего, мужу не понадобится – после операции он еще не очнулся, и вряд ли (по телефону ей так и сказали открытым текстом – ВРЯД ЛИ) придёт в себя. И всё же она с любовью собрала для него всё, что могла себе позволить на остатки пенсии. Надеялась, что судьба отпустит его еще ненадолго побыть с ней. Съездить в последний раз в деревню, как они собирались.
Что же. Прожили они вместе долго, как могли - достойно, и не их вина, что доживать пришлось в нищете. Им нет места среди блестящих иномарок и их владельцев… как эта длинноногая девчонка, которая вряд ли и вспомнит о том, что переехала чью-то сумку.
Старуха вытерла рукавом слёзы, испачкав грязью лицо, и продолжила свой путь к больнице, где ее муж еще не вышел из комы.
А может, уже и умер.


Старуха была не совсем права: девушка из иномарки вовсе о ней не забыла. Наоборот, она много думала о недавнем эпизоде, и это были приятные мысли. Вполне позитивные.
Вот так и надо. Нечего стесняться с теми, кто пытается перейти ей дорогу – будь то старушенция в дешевом пальто, или конкуренты из другого агентства, или даже собственная начальница. Оттолкнуть и раздавить, и никакого сочувствия. Ее саму никто и никогда не жалел, и уютное местечко под солнцем досталось ей по заслугам и по способностям. Она много для этого работала. Не спала ночами, моталась по съемным квартирам, засиживалась за компьютером до боли в глазах. Ее выгоняли с «испытательных сроков», не заплатив обещанных денег. Она стискивала зубы и держала удары, повторяя про себя: «Я – лучше всех».
Пусть пока еще она не лучше всех, но прогресс очевиден. Ей двадцать семь, она заместитель генерального директора успешной туристической фирмы, сама устанавливает себе график работы и размер премиальных. А при случае хладнокровно, с отсутствующей улыбкой, вышибает на улицу «не прошедших испытательный срок». Это ее маленькая месть чужому настоящему за собственное прошлое.
Вот только с графиком работы всё не так солнечно, как хотелось бы. Теперь, когда заработок зависит исключительно от нее самой, приходится выходить на рабочее место иногда и в субботу с воскресеньем. Так и сегодня: сиди на привязи и жди клиента, потому что он богатый, занятой, и не может, как нормальные люди, явиться в будний день. Зато ему нужно всё по высшему классу, и еще придется поднапрячься, чтобы соответствующим образом его ублажить.
Таня посмотрела на часы: четверть двенадцатого. Чертов «олигарх» даже не потрудился назвать точное время своего визита: «от… и до…» - будьте любезны никуда не отлучаться и убивать время, перекидываясь репликами по ICQ.
В аське висела только Лола – похоже, она вообще никогда не спит; общаться с ней – скука смертная, но, увы, необходимая. Недавно в ночном клубе за бокалом коктейля Лолин гражданский муж пообещал Тане подогнать руководство большого холдинга – ребята хотят провести семинар с деловыми партнерами за границей. Место пока не определено, но ориентироваться надо на Южную Америку. Таня не очень поняла, каким образом сожитель Лолы связан с этим семинаром, но он добавил еще: если все останутся довольны, он готов инвестировать неплохие деньги, по Таниному желанию – либо непосредственно фирме, либо ей лично. Второй вариант Таню вполне устраивал – она давно мечтала отколоться от директрисы, по совместительству – хозяйки агентства – Нели Максимовой. Бизнес и Нелька – понятия кардинально несовместимые; когда три года назад она взяла Таню на работу, у фирмы попросту не было никакого будущего, и сегодняшнее процветание – исключительно результат Таниных усилий. Но с такой «начальницей» еще неизв
естно, как всё пойдет дальше.
При мысли о Лолином сожителе в голове всплыло что-то мрачное, неприятно-тревожное, но Таня так и не поймала это «что-то».
Из последних сил борясь с желанием заснуть прямо за столом, она прочла очередной пассаж «от Лолы»: несусветная ерунда о вечеринке на даче у примадонны – каким образом туда попала Лола, осталось загадкой для изумленных потомков. Прикидывая варианты ответа, чтобы, с одной стороны, обозначить диалог, а с другой – чтобы Лола не сильно обиделась, Таня включила чайник и насыпала в чашку кофе и сухих сливок.
Больше всего сейчас ей хотелось поболтать с Дэном, хотя бы даже и не по телефону, а в асе. Но Дэн появился там ненадолго с сенсационным сообщением: «У миня атхадняг и я дрыхну» и пропал.
Таня с улыбкой вспомнила вчерашнюю поездку за город на пикник и возвращение обратно: Дэн на предельной скорости гнал свой «крузер» по шоссе, иногда вылетая на встречную, а Таня, держась за его плечо, то взвизгивала от ужаса, то смеялась: «А если нас кто-нибудь обгонит?». «Пристрелю урода!» - хмыкнул Дэн, показывая ей пистолет в кобуре под курткой. Откуда у Дэна этот аксессуар, Таня не знала и спрашивать не решалась. Как бы то ни было, рядом с Дэном она просто таяла… и, если уж открывать новое дело, то лучше, если он к ней присоединится хотя бы в качестве «крыши».
Счастливый Дэн, может себе позволить нормально поспать в выходные.
Вздохнув, Таня вернулась за компьютер, коснулась пальцами клавиатуры и широко зевнула. За минуту до этого полный мужчина в золотых очках вошел в офис турагентства, и, бесшумно пройдя по ковровой дорожке в коридоре, остановился у двери с табличкой: «Дирекция».

(Охранники уверяли, что не заметили, как посетитель покинул здание. Но точно известно, что еще несколько часов он находился в этой части города. По крайней мере, значительно позднее его видели на проходной другого учреждения).

- Добрый день! Воробьева Татьяна Игоревна?
Таня быстро прикрыла ладонью рот и мельком глянула на стикер, приклеенный внизу монитора.
- Здравствуйте, да, я. А вы – Сергей Андреевич?
Мужчина поправил на носу очки.
- Нет.
- А кто? – Таня сначала спросила, и только потом удивилась.
Мужчина придвинул себе кресло и уселся напротив.
- Минутку, - нахмурилась Таня. – Как вы вообще сюда попали?
- Вы, наверное, меня не помните, - произнес мужчина и улыбнулся. Блеснули золотые коронки, кабинет наполнил запах одеколона. – Но я вас фотографировал… Год назад, на Мальдивах. Не помните, конечно же… Я принес фотографии.
Сердце подскочило к самым гландам. Тане почему-то стало очень страшно. Хотя ничего страшного в посетителе не было – не считая того, что он каким-то образом проник в офис без пропуска. Но само словечко «проник» намекало на возможные проблемы.
- Год назад? – переспросила она. – Вы… меня с кем-то путаете. Год назад я отдыхала на Канарах. И вас там не видела.
Вальяжно откинувшись на спинку кресла, посетитель извлек из (наверное, из кармана. Тане показалось, что прямо из воздуха) нетолстый серый конверт и положил его на стол.
- Извините, мне это не нужно, - резко бросила Таня. – Уберите. Это – не моё. Еще раз повторяю – я не была на Мальдивах. Ни в прошлом году, ни в этом, вообще ни разу в жизни.
Мужчина безразлично посмотрел в потолок. Его пальцы лениво барабанили по серому конверту.
- Никогда не поздно побывать в прошлом году на Мальдивах, - сказал он.
- Вы о чем? – еще секунда-другая, и голос сорвется на крик. Дыхание зачастило. – Вы что, оглохли? Повторяю, я…
Пальцы толкнули конверт, и он плавно скользнул по столу. Таня вздрогнула.
- Уберите это дерьмо! – заорала она. – Я вас не знаю, и вы меня не знаете!!! Я… я сейчас вызову охрану!...
- О-о-о, а они в курсе, что я здесь, - ровным тоном ответил мужчина.
В Таниных глазах заметалась нарастающая паника.
- Немедленно валите отсюда… - вместо строгого приказа получилась жалобная просьба. – У вас не может быть моих фотографий.
Молчание. Мужчина смотрел в потолок. Он словно забыл о том, где находится, и зачем пришел.
- Откуда? С Канар? Из Штатов? – в уме Таня лихорадочно просчитывала версии. – Где… где вы меня фотографировали?!
- Давайте на что-нибудь поспорим, - отозвался посетитель. – Хотя… не надо. Проспорите, сто процентов.
«Этот козлина издевается, - подумала Таня. – Вот сука. Надо звонить Дэну, пусть подъедет и разберется». Мобильного на столе не оказалось – оглядевшись, Таня увидела, что он лежит возле чайника. Черте что, зачем она его туда таскала? Впрочем… если Дэн отсыпается после вчерашнего, трубку он не возьмет.
- Смотрим? – услышала она.
Таня без всякого желания взялась за клапан конверта.
- Я… была под дурью? – спросила она. Это хоть что-то могло объяснить.
- Вовсе нет, - мужчина брезгливо скривился. – Не моя специализация. Да вы любуйтесь, вопросы – потом.
Танины пальцы мелко дрожали, когда она вытягивала из конверта пачку снимков. На матовой поверхности первого остались смазанные отпечатки холодного пота. «Не трогай, не бери, не смотри!!!» - надрывался внутренний голос.
«Я посмотрю. Может быть, тогда он уйдет. По крайней мере, он объяснит, что ему надо».
Снимки были пронумерованы, с проставленными датами: «01, 10 October, 2006». Сессия открывалась спинами людей, столпившихся полукругом на пляже – задний план запечатлел близкую каемку берега и бирюзовые невысокие волны. Пока ничего особенного, но от экспозиции веяло чем-то жутким.
- Смотрите, - жестко сказал посетитель.
Таня положила фото вниз. На следующем оказались одни затылки – очевидно, фотограф приблизился к толпе или снимал с увеличением. Береговая полоса впереди расплывалась, словно чем ближе, тем меньше значения имело всё остальное. Жуткое ощущение усилилось, и мозг, выходя на взлётные обороты, мгновенно подсказал вывод: дело не в этих людях. Дело в том, ЧТО находится внутри образованного ими полукруга.
Третий кадр. Ноги. Песок – подушечка пальца уловила тепло – песок нагрелся от солнца. На песке – темные пятна. Как будто что-то разбрызгалось.
Четвертая фотография упала между Таниными коленями.
- О боже… - пролепетала девушка. – Ч-что это? Кто это?!
Неожиданно мужчина ухватил ее за запястье, пресекая инстинктивную попытку отшвырнуть снимки. Толстый золотой перстень больно врезался ей в кожу.
- Вау!!! Вы… что вы себе позволяете?!!!
- Узнали, - констатировал он. – Смотрим дальше?
Взгляд непроизвольно сфокусировался на очередном кадре. То же самое, что и номер четыре, только немного под другим углом. Захлебываясь в бассейне ледяного кошмара, Таня не сомневалась, хуже того – она ЗНАЛА, кто истинный герой этих пляжных съемок. Точнее, героиня. А еще правильнее – жертва.
Таня много времени проводила перед зеркалом – она следила за своей внешностью, ей надо было всегда оставаться в форме, быть красивой, и не терять умения обаятельно улыбаться. Своё тело она изучила в мельчайших подробностях… наверное, даже лучше, чем Дэн… но сейчас было достаточно простого совпадения по трем позициям.
Маленькая родинка справа на животе… почему-то сорван купальник…
Короткий шрам под коленкой – память о бутылочном осколке, «найденном» во время купания в Десне, еще в школе…
И татуировка на щиколотке – ныряющий дельфин, а сверху буквы – «Э Т О – Я».
Всё это совсем, абсолютно, просто НИКАК не коррелировало с безобразной рваной багровой дырой между плечами распростертого на песке, неестественно вывернутого (выломанного?!) в талии тела.
Машинально Таня сбросила снимок на стол и взглянула на следующий, шестой по счету. Что-то неясное в нижнем углу – но, прежде чем понять, что это та самая безобразная багровая дыра, девушка обнаружила недостающий фрагмент. ФРАГМЕНТ одиноко валялся у самой воды – до того, как он попал в объектив, никто еще не успел, не решился к нему подойти.
Длинные светлые волосы уныло полощутся в набежавшей волне. Затылок вдавлен в мокрый песок. Нижняя челюсть оторвана – мерзко торчат верхние зубы, придавая налитому синевой лицу выражение запредельной дебильности.
Фотографии полетели на пол.

Мужчина со скучающим видом ждал, когда Таня перестанет орать. Вместе с криком у нее хлынули слезы из глаз; она кричала и подсознательно ждала, что на крик прибегут охранники. Что хотя бы кто-нибудь услышит ее и спасет от этого безумия. Но там же, в подсознании, дотлевала мысль: никто ее не спасет, потому что она уже ВСЁ ВИДЕЛА.
- Нет, нет, нет! – откричавшись, Таня вскочила и прижалась к стенке. – Это… это не я!!! Со мной этого не было!!! Вы поняли?!!! Со мной такого не было! Я живая, живая, вы что, не видите?!!! Что… что это значит?!!!
Он пожал плечами.
- Да-а-а… Что это значит? Понимаете, тут что-то странное…
- Странное?!!! Что-то странное?!!! Вы, блядь, сунули мне этот дикий фотомонтаж, и говорите, что это что-то странное?!!!
- Ну да. Именно так я и сказал – что-то странное. Место там безопасное… мелководье… акулы никогда раньше не встречались. Да им и не заплыть к пляжу. Прекрасный день, солнце, люди купаются, загорают, ничто, как говорится, не предвещало… И вдруг – в десяти, не больше – метрах от берега вода вспенивается, на поверхности появляется огромный плавник. Ну, народ, понятно, врассыпную и насушу, и только одна русская туристка не успела. Через несколько секунд на берег падает то, что от нее осталось, а гигантская рыба – неизвестно, была ли это на самом деле акула – уходит в океан.
- Чёрт возьми, НЕТ!!! Этого… да вы больной… вы смылись из дурки, я теперь поняла… этого быть не могло!!! Потому что я – живая, вот она я, смотрите!!! Вы… ты, гнида, нарисовал это дерьмо фотошопом!!!
Мужчина поправил очки и сощурился.
- Даю честное слово, что это – не подделка. На фотографиях действительно вы. Дилемма лишь в том, было это с вами или нет. Кстати, фотошоп – это редактор для работы с изображениями, так вот – я никогда им не пользовался. Снимки сделаны мною с натуры.
Таня обессилено сползла по стенке, присела на корточки.
- И… и что дальше? – прошептала она.
Мужчина поднялся с кресла, обошел вокруг стола и собрал разлетевшиеся по паласу фотографии.
- Дальше есть два варианта. Я забираю всё это добро, извиняюсь за причиненное беспокойство и ухожу. Или. Я ухожу, оставив снимки здесь. Второе обойдется вам дешевле, но тогда фотографии найдет хозяйка этой фирмы на столе своей погибшей в прошлом году заместительницы. Вам выбирать. Мелочиться не советую.
- Что значит – дешевле? – упавшим голосом спросила Таня. Фотограф нависал над столом темно-серой массой, а Таня смотрела на него снизу вверх. – И… как может быть – дороже?
- Дороже – значит, я выполню для вас фотоуслугу. Делаю так, что этих снимков больше не будет… в природе. Это включает, - он выложил перед собой коричневый блокнот в кожаной обложке и раскрыл его, - включает в себя: очистку изображений на готовых отпечатках, закачку файлов из памяти принтера обратно в компьютер, из компьютера – обратно в фотоаппарат, удаление кадров из памяти фотоаппарата. Последнее – сложнее всего. Надо не просто удалить кадры – это всё равно, если бы вы сейчас порвали фотографии: снимков нет, но событие ЕСТЬ. Придется прогнать обратно весь процесс вплоть до момента съемок; как только будет достигнута фаза «чистой карты памяти», событие перестанет существовать. По тарифу лаборатории это оценивается в… Так что вы предпочитаете?
- Господи, да что же это такое?! Что за… что за «тариф лаборатории»? Какая лаборатория? В какой, на хрен, лаборатории… - она запнулась, поняв, что не знает, ЧТО именно хочет спросить, - …делают ТАКОЕ? Да что вы, блядь, молчите, отвечайте немедленно!!!
- Вам, Татьяна Игоревна, нравится, когда клиенты повышают на вас голос? – спокойно спросил мужчина. – Вы орете на меня уже без малого десять минут, и мне это начинает надоедать. Не затруднитесь вернуться в рамки приличий и сообщить мне о своих пожеланиях. Итак, у нас всего два пути: либо я оставил снимки, закрыл за собой дверь – и вас здесь нет. Причем уже больше года. Либо – вы подписали договор, я принял на себя обязательства, и мы расстались к взаимному удовольствию.
- Послушайте, - умоляюще сказала Таня. – Вы… извините… я очень нервничаю, правда, но у меня всё еще стоят перед глазами эти… эти кадры… Скажите мне, что вы просто пошутили. Программа «Розыгрыш». Скажите, что вы оттуда. Мне больше ничего не надо.
- Хорошо, - он кивнул. – Программа «Розыгрыш». Так я пошел?
Он убрал в карман коричневый блокнот, оттолкнул мешающееся кресло и шагнул к двери. Таня похолодела, увидев, что фотографии остались на столе.
- Подождите! Пожалуйста, заберите ЭТО! Я… я не могу с этим здесь оставаться!!!
- Договор об оплате, - услышала Таня сквозь рёв пульсирующего в висках кровотока. – Вы его подписываете, и я удаляюсь работать. Учтите – время желательно экономить. А вот средства экономить нежелательно.
- Что вы от меня хотите? – Таня уткнулась носом в коленки и зарыдала.
- Вот приехали, мне что – десять раз повторить? Ладно, попытаюсь самым простым языком: вы ПОКУПАЕТЕ мою работу, я гарантирую результат. – Таня всхлипнула, поперхнувшись вставшей в горле слюной, и в тишине прозвучало самое главное: - Вы покупаете то, что с вами БЫЛО. И тогда, по условиям, получается, что этого НЕ БЫЛО.
- Я должна купить то, что со мной МОГЛО случиться? – Таня не верила собственным ушам. Зато во всё остальное она верила. Только что она видела на фотографиях собственный обезображенный труп, а при жизни нельзя – просто НЕЛЬЗЯ – видеть себя мертвой. Но она ВИДЕЛА, нарушила этим неведомые ей правила, и в действие вступила какая-то новая схема.
Фотограф флегматично сунул руки в карманы.
- А почему вы не можете купить это? – спросил он. – Разве не всё в мире – товар на продажу? Вы и сами – продажная сучка, - с отвращением выплюнул он, - но и я – продажен до мозга костей. Вы мне платите, а я возвращаю вам продолжение вашей биографии. Итак, подписываем договорчик?
Всё еще сидя на корточках, Таня увидела, как лег на стол и свесился с ее стороны серый лист бумаги. Она взяла его и поднесла поближе к глазам – из-за слез текст виднелся как в тумане.
«Исполнитель: Фотолаборатория.
Заказчик: Воробьева Татьяна Игоревна, паспортные данные (…), адрес (…), место работы (…).
Наименование услуги: обнуление фотоснимков и фотофайлов.
Оплата по действующему тарифу…».
Таня ожесточенно протерла глаза, пытаясь рассмотреть сумму к оплате.
Но цифр в «договоре» не было. Ниже под строкой «Оплата…» шел длинный перечень имен и фамилий, и первым значилось: «Кирпичев Денис Александрович, паспортные данные (…), адрес (…), место работы – временно не работающий».
Мгновенно высохли слёзы. Таня читала список до конца.
«Малинина Елена Васильевна, паспортные данные…, адрес…, место работы…»
«Валеренко Юрий Всеволодович, паспортные данные…, адрес…, место работы: аппарат правительства»
«Михелашвилли Луиза Георгиевна…»

- Слушайте, это уже выше моего понимания… - пробормотала Таня. – Мои друзья… это же всё – мои друзья. Лола, Дэн, Мальвинка… Какое отношение они имеют к…
- Эти люди – аванс, который мы с вас берем за выполнение указанных работ, - мужчина так и стоял неподвижно, с руками в карманах. Он заговорил, и зубные коронки ослепительно сверкнули. – Коротко: их жизни за вашу. Это, как вы заметили, ваши друзья, и вы можете решать, что ценнее – их редкие встречи на годовщинах вашего ухода в иной мир или – вы без них.
Таня замотала головой.
- Стоп, стоп! Кажется… кажется, я догадалась. Да… вот оно: вы где-то поймали меня голышом… в сауне, наверное… нащелкали кадров с моими родинками, с татуировкой… и смонтировали всё с трупом какой-то бабы на море. Это… так и есть? Я права?
Мужчина посмотрел на Таню, как ей показалось, с сочувствием. Она ничего не видела фальшивее этого сочувствия.
- Вы сейчас похожи на утопающего, который хватается за щепку и не может поверить, что это – не край пристани. Точно знает, что всего лишь щепка – но не верит. Не обольщайтесь призраком надежды. Он приходит в черном пластиковом мешке на молнии. – Элегантным жестом фотограф протянул ей свою золотую ручку с вечным пером. – Ставьте подпись, и закончим на этом.
Перо в ее пальцах уперлось в пункт: «Вторую часть оплаты обязуюсь внести непосредственно по исполнении услуги». Только сейчас Таня заметила, что под перечнем проведена толстая черная линия, а под чертой – еще одна фамилия.
- Проклятье… - простонала Таня. – Ну что еще за аванс? И какую «вторую часть» я должна внести? И… кто такая Гончарец Валентина Аркадьевна? Я с ней не знакома.
- Поясняю: авансом мы получаем с вас то, чем вы располагаете на данный момент. Ну, как и бывает, допустим, вы берете машину в кредит. Остальной суммы у вас еще нет в наличии, но вы рассчитываете заработать и погасить долг. Тут то же самое: в каком-то смысле вы вправе распорядиться жизнями своих друзей, это в нашем случае будет нал – известен вам этот термин? – а остаток мы примем безналичным расчетом. Госпожу, точнее, я бы сказал – гражданку Гончарец – вы видели сегодня утром, когда приехали на работу. Предельно ясно, о ком речь, не так ли?
Уже не понимая собственных действий, Таня неразборчиво расписалась на договоре. Чернила впитались в бумагу и стали ее разъедать.
- Что за дерьмо в этой вашей…
Мужчина забрал у нее ручку и договор.
- Если бы я не была так уверена, что всё это – херня на постном масле, я бы ни за что… - выдохнула Таня.
- Если уверены, что вам мешает вызвать охрану? Или всего лишь оставить себе снимки? – Золотая ручка удобно устроилась на своем насиженном месте. – Еще не поздно, хотите попробовать?
- Нет!!! Черт побери, нет! Но эта… эта старуха, Гонча… как ее там… что я должна с ней сделать?! И как вы себе это представляете?
- Когда вы озвучиваете своим клиентам стоимость поездки в Египет, они ведь не спрашивают: Татьяна Игоревна, а откуда мы возьмем столько денег? И вы меня об этом не спрашивайте. Я представляю фотолабораторию, а не биржу труда. Так или иначе, если в течение недели гражданка Гончарец не умрет, наш договор будет расторгнут в одностороннем порядке, что касается аванса – его мы оставим себе в виде неустойки. На этом желаю вам всяческих успехов, - он посмотрел на договор и ухмыльнулся. – Что-то руки у вас трясутся. Знаете, почему? Вы стараетесь не верить, но в душе-то понимаете, что подписали приговор собственным друзьям и подружкам. И это вас убивает. Это ваша слабость, Татьяна Игоревна. Вы считаете себя чуть не воплощением вселенского зла и думаете – без этого не достичь всего-всего. Попробуйте доказать, что вы такая… хотя в масштабах вселенского зла вы способны лишь на мелкие пакости.
- Скажите… почему вы пришли ко мне? – тихо спросила Таня.
Мужчина одарил ее приветливой улыбкой и блеском золотых коронок.
- Потому что настало время предложить вам отличный сервис за умеренную плату, - ответил он. Это была фирменная Танина фраза – только для клиентов и всегда приветливо улыбаясь.
Он махнул ей на прощание рукой и вышел из офиса. Таня осталась одна.

serg.2
01.07.2009, 16:43
Окончание..

Она долго сидела, упершись подбородком в ладони и глядя на монитор. Потом монитор погас, включившись в режим скринсейвера, и темнота на экране проглотила сиротливо свернувшиеся внизу окошки ICQ. Оцепеневшей рукой Таня толкнула мышь, и монитор снова ожил.
Она кликнула по окошку «Lola». Профиль пользователя: «Луиза Михелашвилли». Розовые буквы сообщений:
«Tanya Touroperator (11/01/55 15/11/07)
Лолик, привет, ты как?»
«Tanya Touroperator (11/07/12 15/11/07)
А я на работе торчу, жду клиента»
«Tanya Touroperator (11/14/34 15/11/07)
Чё, реально у Фили зависала? Шок!»
«Tanya Touroperator (11/22/01 15/11/07)
Ну ты там с кем-нибудь…».
На этом месте вошел человек с фотографиями, и фраза осталась не допечатанной.
Статус пользователя Lola – offline.
Таня закрыла окно крестиком и вызвала на экран второе – «CoolDan».
«Tanya Touroperator (10/59/17 15/11/07)
Дэнкин, неужели ты еще спишь? Позвони мне, милый. Очень грустно. Чмоки-чмоки».
Статус пользователя CoolDan – offline.
Только OFF и никогда уже не ON. Призрак надежды приходит в черном пластиковом мешке на молнии.

Три месяца регулярных визитов к психоаналитику так и не избавили ее от привычки обращаться в асе к мертвым друзьям. Она просто стала делать это реже, и теперь не пыталась достучаться сразу до всех, кого больше нет. В последнее время ее «собеседниками» были только Дэн и Лола.
Лола – бестолковая, но забавная девчонка, секретарша какого-то Большого Босса.
Дэн – веселый, безбашенный, опасный для чужих и рубаха-парень в своем кругу.
Их ей не хватало больше всего.
Лола погибла тогда, на пикнике возле озера. Дэн сильно напился, а Лола – тоже пьяная – подкалывала его (наверное, от ревности к Тане), как будто специально старалась достать. И достала. Дэн схватил шампур и ударил Лолу в живот – тусовку накрыло столбняком, а Лола как-то надрывно заикала, и ее тонкая голубая кофточка окрасилась кровью.
(Вот почему, думая о гражданском муже Лолы, Таня испытывала какое-то мрачное чувство. Лола ведь умерла. Она попыталась вытянуть из своего живота шампур. Кровь пошла сильнее. Тогда Лола прижалась к Юрику, прошептала: «Юр, обними меня, я боюсь», а потом опрокинулась на спину. И никакого гражданского мужа у нее теперь нет. Всё это Таня сама придумала – как придумывала темы для «разговоров», а ответы существовали только в ее фантазии).
Дэн вскочил в свой джип и дал по газам. Ночью его застрелили менты при сопротивлении аресту – ориентировку составили по показаниям Ленки Малининой, которая – единственная из компании – позвонила в милицию. Лола умерла от потери крови, еще до приезда «скорой».
Потом не стало и Мальвинки – ее зарезал на корпоративной вечеринке в ресторане кто-то из приятелей Дэна, с кем он крутил темные криминальные делишки.
Юру Валеренко ликвидировал киллер – сотрудника аппарата правительства заказали из теневой структуры.
Они все ушли один за другим за год, даже меньше, оставив Тане только визиты к психоаналитику и навечно замолчавшую аську.
Другой компании Таня так и не нашла. Те, прежние друзья появились, когда она еще не приучила себя видеть в каждом человеке потенциального врага. После она доверяла им уже «по инерции». При таких взглядах на окружающих возможности сближения с кем-то новым исключались начисто. Она прикидывалась, что у нее всё прекрасно, и настроение отличное, но день ото дня это становилось всё труднее. Одиночество грызло изнутри акульими зубами, и Таня всё время спрашивала себя: за что ей ЭТО?
И сегодня ей исчерпывающе объяснили – за что. С отсрочкой в один год была названа и цена ее собственной дружбы, и цена случайности, которая подтолкнула ее отказаться от поездки на Мальдивы – за день до того злосчастного пикника на озере. (Акульи зубы одиночества). По непроверенной, но очень уж похожей на правду информации, близ коралловых островов появилась огромная рыба-людоед. Прочитав письмо, поступившее по электронной почте, Таня вдруг перепугалась – почти также, как сегодня, когда мужчина с золотыми зубами выложил на стол конверт. Это был страх от интуиции, а интуиция вовсю сигналила дальним светом - опасно, опасно, опасно.
Если бы тогда, год назад, к ней явился этот фотограф, она бы точно также подписала его чудовищный договор. Все они – в обмен на себя, любимую. Без колебаний.

Таня закрыла окно «CoolDan» и, наклонившись, выдернула шнур компьютера из розетки. Наверное, клиента сегодня не будет.

До самого вечера она не могла уйти. Что-то не отпускало. Таня курила сигарету за сигаретой, пепельница переполнилась выше краев, и давно пора было вытряхнуть ее. Хотелось черного кофе, но его же надо еще сделать… Рядом с чайником лежал мобильный – Таня помнила, что незадолго до визита фотографа она собиралась… да, вот именно, набрать Дэна. Хотя его номер давно уже отключен оператором.
Около девяти она спустилась вниз, вяло махнула рукой охранникам и вышла на улицу. Села в машину, осторожно вырулила со стоянки «Только для сотрудников» и поехала домой. Уже стемнело, полярными звездами поблескивали фонари и мёртво светили рекламные щиты. В конце переулка Таня свернула на улицу с односторонним движением, миновав платную парковку справа – хоть и центр города, а ни одной машины, и ведь не так уж поздно. Вдруг фонари погасли вместе с рекламами – и улица погрузилась в непроглядный мрак.
В том месте, где Таню настигло «затемнение», стрелка спидометра проскочила отметку «70». Таня включила фары…


Пожилая женщина с воспаленными красными глазами сошла на проезжую часть. Отчаяние больше не душило ее – всё закончилось. Мужа больше нет. А ей даже не разрешили с ним попрощаться – сказали, тело выдадут завтра в морге, сейчас нечего туда ходить. Она помялась немного возле кабинета главврача, а потом ушла. Так целый день и просидела на лавочке в сквере, рядом с больницей. Мимо проходили люди, люди, и никто не замечал ее. Она сидела, глядя на больничные окна четвертого этажа, и старая грязная клеенчатая сумка лежала рядом. Наступил вечер, боль немного отпустила, но забрала все силы, что еще оставались, и подняться с лавочки оказалось даже тяжелее, чем встать из лужи, в которую столкнула пожилую женщину блестящая иномарка.
Потом она побрела куда-то… в никуда. Ей не хотелось домой, туда, где ее никто не ждал… и ей больше некого ждать там. Она так и брела, пока на улице вдруг разом не стемнело. В наступившей темноте зажглись два ярко-белых глаза – они стремительно неслись ей навстречу.
Пожилая женщина забыла о том, что за ней еще один, самый последний долг – вынуть из нижнего ящика шкафа деньги, что «на черный день», и похоронить мужа. Вот она, смерть – летит к ней, возвещая о себе воем двигателя.
И старуха шагнула на проезжую часть.


Фары выдернули из набегающей черноты тонкую беззащитную фигурку. Странно – фигурка почти сливалась с чернотой, ее контуры дорисовало воображение, а лицо – лицо Таня рассмотрела сразу.
«Предельно ясно, о ком речь, не так ли?».
- Это ваша слабость, Татьяна Игоревна.
«Но в масштабах вселенского зла…»
- Вы и сами – продажная сучка.
«И это вас убивает».
- …желаю вам всяческих успехов…
«...хотя вы способны лишь на мелкие пакости».
- Боже, нет, это не обо мне… - прохрипела Таня.
И тут же – Нелька-зануда, будто сидящая рядом:
«Что, Танюха, опять налетела на штраф?»
- Да что же ты… прямо под колеса, чтоб тебя!!!...
«Когда ты, в конце-то концов, поставишь новую подушку безопасности? Начни, по крайней мере, пристегиваться. Повторяй себе, когда садишься в тачку – Мне. Надо. Пристегнуться. У тебя дырка в голове».
Таня ударила по педали тормоза, промахнулась и, насколько успела, вывернула руль влево. Машину вынесло на обочину, и Таня еще услышала грохот, когда путь потерявшей управление иномарке преградил светофор. Но грохот показался ей негромким стуком, словно
- …вас здесь нет. Причем уже больше года.
закрылась дверь за человеком с фотографиями, и сразу за этим наступило небытие.

Когда приехала милиция, девушка в разбитой машине была мертва. Губы ее сохранили след растерянной улыбки – тело уложили в черный пластиковый мешок, и след улыбки исчез – словно улыбка сама поняла, что запоздала со своим появлением и никому здесь больше не нужна.


Снова дома. Не хотела, не думала, а вот же – ключ в замке. Смерть пронеслась мимо. Погибла та самая девчонка, совсем молодая. Странно… тогда, утром, пожилая женщина совсем не испытала к ней ненависти, простой злости – и той не было, даже когда из клеенчатой сумки закапало молоко. Но там, на перекрестке, внутри что-то словно оборвалось. И она, прибавив шагу, чтобы поскорее убраться оттуда, прошипела, обращаясь через плечо к покойнице в изуродованном авто: «Всё по твоим заслугам, девочка… я рада, что так… жаль, что слишком быстро».
«Слишком быстро для тебя».
В комнате надрывался телефон. Пожилая женщина сняла трубку.
- Добрый вечер, Валентина Аркадьевна?
- Она самая.
- Из клиники беспокоят, супруга вашего перевели из реанимации в общую палату. Состояние удовлетворительное, завтра-послезавтра сможете с ним повидаться.
В ушах зашумело.
- Вы… что вы такое говорите? Мне же… мне сказали, что он умер! Вы хоть понимаете – мне сказали, что он УМЕР!
Девичий голос в динамике оборвался. Пауза.
- Э-э-э… Валентина Аркадьевна? Господи, да кто вам сказал? Послушайте, это… это кто-то ошибся… я – сестра, дежурная, только что с вашим мужем говорила… Валентина Аркадьевна?... С вами всё в порядке?
Ноги подкосились. Пожилая женщина положила трубку на клавиши и долго стояла возле телефона. Надо было включить свет, почистить пальто, помыть руки, вынуть из нижнего ящика шкафа немного денег и убрать их в кошелек – завтра (или послезавтра) она что-нибудь купит мужу в больницу. Но в голове всё спуталось, и мысли не находили ничего похожего на точку опоры.
Лишь сейчас она вспомнила того человека, с которым столкнулась на выходе из больницы. Он подсунул ей какую-то бумагу, бормоча что-то вроде: «Да вы не волнуйтесь… лишнего не возьмем, заплатите, если будет возможно» («Ритуальные услуги?»). Человек был навязчив, и пожилая женщина, словно в трансе, не глядя, подмахнула документ. Единственное, за что зацепилось зрение – фамилия-имя: Воробьева Татьяна. Какая разница, что за Воробьева? Человек блеснул золотыми коронками и пробурчал себе под нос, аккуратно сворачивая подписанную бумагу:
- Никогда не поздно съездить в деревню в следующем году.

©Новгородов

serg.2
07.07.2009, 16:20
Книга Жизни.

Звонок на мобильный. Мигающее имя на дисплее и дурацкая фотка моей жены. Никогда не прикреплял фотографий к контактам. Зачем эту прикрепил - не знаю. Решаю не брать трубку. Не могу и не хочу ни с кем говорить. Даже с ней. Руки сжимают руль автомобиля. Разрыдаться бы, забиться в истерике, да не получается.
Вкривь и вкось как-то все в этой жизни. Сам виноват во многом, хотя и оправданий предостаточно.
Вспомнил первый год совместной жизни. Практически ведь с нуля начинали. И ничего, оптимизма - полные штаны. Потом ребенка завести решили. Да, именно так и было. Другие сначала беременеют, а потом уж за голову хватаются. Мы же - нет, правильные, продуманные и сознательные. Тоже мне, продуманные. Ни кола, ни двора - они ребенка заводят! Счастливые бегали, радостные, когда, уже через месяц, быстрый тест аптечный сделали. Бегом на учет к гинекологу становиться, там говорят - еще рано. Еле дождались.
Цветами, фруктами задаривал, на крыльях летал. Придурок.
А потом – кровотечение на пятом месяце открылось. Жену в больницу, сам возле нее правдами и неправдами. Вида не подавал, что переживаю. До сих пор лицо ее помню, как стенка белое. И взгляд сосредоточенный такой, будто она забыла что-то и, если вспомнит, то обязательно все обойдется.
На ночь в больнице оставили, а утром стало известно, что беременность спасти не удастся.
У жены слезы, истерика, я же держусь. Поддержать пытаюсь, Наташка же плачет и все сказать что-то пытается. Я сначала не понял, потом прислушался – она передо мной оправдывается.

-- Не смогла я его спасти, не смогла...

У меня у самого слезы на глаза навернулись, что сказать, чтобы Наташку убедить, что ни в чем она не виновата, не знаю. Прикоснуться и то к ней боюсь, чтобы больно не сделать. Так и сидел рядом, обнимал ее не касаясь: одной рукой за перила кровати вцепился, другой, через Наташку, в раму железную. Поднять ее хотелось с кроватью вместе и нести на руках. И говорить, говорить без умолку, чтобы верила, что все еще будет у нас хорошо.

По-настоящему плохо же стало через какое-то время. Когда выяснилось, что детей она не сможет иметь уже никогда. Только и жждал, когда у нее вырвется: «Ты же обещал, что все еще будет...»

Давно это было, четыре года назад. Потом в работу с ней ударились. С остервенением каким-то, словно и не работали вовсе, а злость на боксерской груше выколачивали. Выматывались, но получалось, и работать, и бизнес расширять. И когда, вокруг о кризисе заговорили, мы и внимания не обратили. Пахали по-прежнему. Пока самих не коснулось.
Дальше - хуже, все думали, застой небольшой. Да и сейчас так думаем, надеяться ведь надо. А денег попросту нет. Должников - тьма, а платить не спешат. Из банков же, где кредиты и задолженности, звонят аккуратно, три раза в день.
И Наташа сейчас наяривает, чтобы от меня услышать, что за день ничего не решилось и опять в депрессию и злобу удариться. Уже третий неотвеченный звонок от нее. Наверное, напишу ей просто, чтобы не волновалась и не ждала сегодня. Не могу домой ехать, хоть ты тресни! Так в машине и сидел бы до утра. Сигарет, слава Богу, почти пачка.

Мобильный опять оживает. Думал, опять жена, когда - нет. Отцовский номер.

— Алло.
— Как дела, говорить можешь? - он всегда спрашивает, привык, что я занят могу быть и по вечерам.
— Могу, могу. Тебе что, Наташа звонила?
— Нет вообще-то. Позвонил вот спросить, может, в гости заглянешь?
— Нет, пап, не сейчас, - автоматом отвечаю ему, словно мне есть чем заняться.
— Ну смотри, а то давно уже тебя не видел.
— Пап, подожди, подожди, - спешу, чтобы он не успел положить трубку, - ставь чай, я сейчас буду.

* * *
— Вот это дело! - отец радуется, встречая меня на пороге.

Я в очередной раз думаю, какая же я скотина, лишний раз заглянуть к нему не могу. Разуваюсь, снимаю куртку и прохожу на кухню.

— Чай-то я поставил, - говорит он, - да, пока ты ехал, еще картошку пожарить успел. Селедка вот с лучком, салат. Но, это по желанию.

— Да нет, я не голоден, - отвечаю ему и вдруг понимаю, что не ел с самого утра, - насыпай давай, - поправляюсь, уже с улыбкой.
— Эх, молодежь, сам таким был, - отец наваливает мне тарелку картошки.
— Как ты? - оглядываюсь по сторонам, пытаясь вспомнить, когда я последний раз был у него в гостях. Становится стыдно.
— Да потихоньку, ты ешь давай. Как я, как ты - потом поговорим.

Он достает из холодильника запотевшую бутылку водки, показывает мне.

— По рюмашке?

Сначала хочу отказаться, я же за рулем, а потом вспоминаю, что вообще в машине всю ночь сидеть собирался и соглашаюсь.

— Но за руль тогда не пущу.
— Да я и не поеду.
— Ну и лады, - он наливает мне рюмку и себе грамм тридцать, - я так, символически, здоровье беречь уже надо. - Выпиваем за встречу и продолжаем ужин.
— А картошка у тебя по-прежнему самая вкусная, - хвалю я его, и это правда.
— Ну тебе-то грех жаловаться, так, как Наташа готовит, редкая хозяйка умеет. Как у вас с ней?
— Нормально, - неопределенно отвечаю ему я. Хотя, у нас на самом деле все нормально. Да, нервы на исходе, да, злимся. Но это все из-за финансовых проблем. Из-за того, что помочь друг другу не можем. По крайней мере сейчас. А касательно "потом", потом тоже ничего неясно. Это злит еще больше. Иногда кажется, что все образуется, иногда же, вот как сегодня, хоть в петлю лезь от безысходности.

— Наелся или еще? - отец убирает пустые тарелки со стола.
— Спасибо, давай чай пить.
— Идем тогда в дневную лучше. Там сядем, - ощущение уюта, появившееся от вкусного ужина и домашней, давно забытой обстановки, сменяется беспокойством. Если в дневную, значит, не просто так отец звонил. Значит, разговор будет. Интересно, о чем? Наверняка ничего хорошего. Или Наташа ему звонила или еще что-нибудь.
Отец ставит поднос с чаем на журнальный столик, мы садимся в кресла, стоящие по разные стороны от него.

— Вот, чай пока пьешь, может, полистаешь, - он достает старый альбом, в котором хранятся фотографии семьи моего деда. Я любил рассматривать их в детстве. Особенно военные. Сам дед про войну говорить не любил. А вот фильмы смотрел с удовольствием. Соглашался с актерами, протестовал, иногда усмехался, незлобно кляня режиссера за неправдоподобность. Мне он своих комментариев никогда не пояснял. Говорил, что это у него так, старческое кряхтение.

— Да как-нибудь в другой раз, - отказываюсь, хочется, чтобы отец уже начал говорить о том, зачем позвал.
— Ну вот эти посмотри, по крайней мере, - он достает из альбома две фотографии.

На одной из них дед, совсем молодой еще красноармеец, с ним еще несколько солдат на фоне какого-то здания, построенного в турецком (а может арабском, кто их разберет) стиле. На второй - тоже дед, в форме, смеется и гладит осла, на котором восседает какой-то узбек. Эти фотографии я помню с детства, как впрочем, и все остальные. Помню даже, что эти две еще довоенные.

— Ты даты посмотри, - настаивает отец.

Переворачиваю, с другой стороны стоит одна и та же дата "20 июня 1941 года". Два дня до начала Великой Отечественной.

— Ну и что? Он, кажется, говорил, что в их командировку посылали на восток куда-то.
— Именно, - подтвердил отец, - это он в Самарканде. А знаешь, что это была за командировка?
— Да мало ли...
— Ну, тогда слушай, - отец встал и начал мерить комнату шагами. Интересно, почему он так разволновался? Надеюсь, не расскажет мне какую-то страшную семейную тайну, что дед уже тогда участвовал в секретных испытаниях ядерного оружия, и, что все эти годы семья удивляется, почему я не родился шестипалым с жабрами и о двух головах?

— Я тоже не знал про эту его поездку. Он мне про нее рассказал после своего первого инсульта. Боялся, что не выживет. Потом мы с ним много общались на эту тему. В то время, по приказу Сталина, искали захоронение Тамерлана. Слышал о таком?
— В школе проходили.
— Местным Москва не доверяла, точнее, доверяла, но проверяла. Да и искали могилу Тамерлана не совсем в интересах науки. Стране нужны были деньги. Поэтому часть ученых была прислана из столицы, охрана же состояла сплошь из сотрудников московского НКВД.
— Подожди, а разве не захоронили Тамерлана в степи, прогнав потом, чтобы скрыть могилу, сотни лошадей?
— Нет, нет, с Чингисханом путаешь, - замахал головой отец и продолжил:
— В самих раскопках дед, конечно, не участвовал...
— Подожди, при чем здесь дед? Ученым он не был, в пехоте служил, насколько я помню, а ты про НКВД говоришь.
— Я тоже так думал, пока он мне в больнице не начал обо всем рассказывать, - отец махнул рукой, мол, не о том сейчас речь, - Так вот, во время раскопок, дед с другими сотрудниками НКВД охранял вход в склеп Гур-Эмир, гробницу эмиров. Внутрь они не заходили. Поэтому о самих раскопках я уже узнавал из книг, - он кивнул на стопку книг, приготовленных, по-видимому, к моему приходу.
— Интересно, но к чему ты ведешь?
— Дальше началось самое интересное. Мулла и местные власти были против раскопок. Говорили, что нельзя тревожить дух Тамерлана, а то начнутся войны по всей земле. Директора музея даже арестовали по приказу самого Сталина. "За саботаж и распространение ложных слухов". Раскопки продолжали, сначала были вскрыты могилы сыновей и внука Тамерлана, Улугбека. Ученые, периодически выходившие из склепа на воздух, уже тогда начали жаловаться на духоту и тяжелый воздух в склепе. Некоторые перешучивались: "Что, разбудили дух Тимуридов?" Открытие гробницы Тамерлана назначили на 21 число.

* * *

Работа не заладилась с самого утра. Все никак начать не получалось. Несколько раз пропадало электричество, и склеп погружался во мрак. Когда же начали сдвигать нефритовую плиту, лебедка сломалась и плита рухнула назад.

— Перекур, - объявил Семенов, руководящий раскопками.
— Чуть камеру не угробили, - проворчал кинооператор.
— Ну не угробили же, - вяло ответил кто-то из ученых.
— Я чайку пойду выпью, - кинооператор направился к выходу из Гур-Эмира.
— Странный народ узбеки, - заключил кто-то из экспедиции, - жара такая, а они чай хлещут горячий.

Малик Каюмов, кинооператор, сидел в тени дерева и пил чай. По периметру, вокруг склепа стояли бойцы НКВД в форме рядовых красноармейцев. Неожиданно его внимание привлек шум за углом. Послышалась русская речь и довольно спокойный старческий голос в ответ: "Пусти, главный ваш нужен. Срочно очень".
"Опять земляки бушуют", - подумал Малик и пошел объясниться с ними на родном языке.

— Что здесь происходит? - он для солидности начал по-русски.
— Да вот, бельмечут чего-то, старшего требуют, - перед бойцом стояли три старика с белыми, как снег, бородами.
— Я самый главный, - сказал Каюмов и продолжил уже на родном языке, - чего вам, отцы?
— Узнать хотели, как работа идет? - начал один из них, по-видимому, старейший.
— Нормально идет, - соврал кинооператор.
— И лебедка не ломается, электричество не гаснет? - осведомился второй старец, - и врать старшим тебя родители не научили?
— Откуда знаете? - смутился Малик, разыграть грозного начальника перед старцами явно не удавалось.
— Сын, ты нашей крови, ты должен понять, - опять заговорил самый старший, - нельзя этого делать. Смотри и в Книге Жизни написано, - он достал из складок одеяния книгу, она блеснула на солнце множеством камней, которыми была украшена обложка, и открыл ее где-то на середине.
"Если потревожить прах великого Тимур-ленга - разразятся войны по всей земле", - прочитал Малик арабскую вязь. О Книге Жизни он слышал предания в детстве и точно знал, что это легенда. Такой книге нет в природе, а то, что ему показывают - несомненно, подделка. Уж хотя бы потому, что не дано ее читать простому смертному, даже легенда об этом говорит. Лишь Избранные могут прочесть пару строк. И лишь Тот, кто способен остановить неминуемое, сможет прочесть ее, когда над Землей нависнет беда, и совершить чудо.

— Избрали тебя, вот и прочел, - старец словно угадал мысли Малика. Хотя сделать это было несложно - легенда известна всем.
Малика еще больше разозлили хитрости земляков.

— Разговор окончен, отцы, - грубить в ответ не позволял обычай, - Не пускать, - бросил он бойцу и зашагал по направлению к склепу.
— Нельзя, нельзя!- старцы перешли на крик, к ним поспешили еще несколько бойцов.

Плиту пришлось поднимать вручную. Гроба под ней не оказалось. Еще одна плита.

— Малик, - крикнул Семенов, - ты же местный! Тут надписи какие-то.

Каюмов оторвался от камеры и заглянул в могилу.

— Прочитать можешь? А то может, и не Тамерлана откапываем.
— У Тамерлана было четырнадцать имен, они здесь и написаны, - Малик наклонился и рукой стряхнул вековую пыль с продолжения надписи, - и текст еще.
— Какой текст?
— Так, суеверие. "Того, кто осмелится потревожить прах великого эмира, постигнет кара, и войны разразятся по всей земле".
— Понятно, все, как и обычно здесь, на Востоке, - заключил Семенов, - Продолжаем!

* * *

— А утром, как ты знаешь, началась Великая Отечественная война, - завершил рассказ отец.
— Любопытная легенда.
— Да, любопытная, - кивнул отец, - я, лично, думаю, что это совпадение. Бывают совпадения и похлеще. Но позвал я тебя не из-за этой истории, свидетелем которой стал дед.
— А что же тогда?
— Уже на следующий день все участники экспедиции, даже бойцы НКВД, свято верили в правдивость легенды. Но ни старцев, ни книги найти не удалось. Местные только разводили руками и говорили, что Книгу Жизни, если она существует, могли принести только посланники свыше.
— Ну а дед, а дед-то здесь при чем?

Отец помедлил немного:

— Он получил ее. Ему оставили эту книгу. Сказали, чтобы спрятал, и что она найдет своего хозяина.
— И где она?
— В Самарканде. У меня есть план, дед точно указал место.

— Папа, ну что ты предлагаешь? Тем более, ты сам говоришь, что не веришь в легенды. Почему тебя тогда волнует эта книга?
— Книга есть, - твердо сказал отец, - Дед описывал ее как довольно большую по формату, с чистыми пергаментными листами. Он тоже не верил в легенду, но то, что сумасшедшие старцы оставили ему эту книгу, - это факт.

Отец продолжал шагать по комнате, словно решаясь сказать еще что-то.

— Дело в том, - наконец-то решился он, - что ее обложка украшена рубинами. Ровно 555 камней, каждый размером с ноготь. В центре же, в золотой оправе, находится изумруд размером с голубиное яйцо, - он посмотрел на меня, - Вот так вот. Родовое достояние, оставленное нам тремя безумцами.

Мы помолчали. Отец молчал наверняка, чтобы я проникся глубиной признания. А я искал несостыковки в рассказанной мне истории.

— И зачем он ее там прятал? Почему не привез домой?
— Так война же была, уже на следующий день половину отряда и твоего деда вместе с ними отправили на передовую. Куда ему с книгой туда?
— Ну а позже почему за ней не вернулся?
— Да потому же, что и я за ней никак собраться не мог. Потому же, что и ты раз в год только выбираешь время, чтобы ко мне в гости заглянуть. Нет, я не упрекаю, я понимаю. Дела. А у деда твоего - четыре года войны с немцами было, затем в Маньчжурии три года был. Потом женился, мы с братом маленькие, так и не выбрался. А все надеялся, пока инсульт его не свалил. А я вот тебе рассказываю, и сердце прямо заходится. Злюсь, что сам не смог съездить. А еще больше злюсь, что и так жизнь прожить можешь, как мы с дедом. Никогда не решившись.

"Так идут за годом год, так и жизнь пройдет, и сотый раз маслом вниз упадет бутерброд", - пронеслись у меня в голове давно забытые цоевские строки.

* * *

— Сейчас нас ждет дорога в Самарканд, там мы устроимся в отеле, а завтра проведем занимательную экскурсию по этому замечательному городу, - голос у гида был довольно неприятным.

Не могу поверить, что я пошел на эту авантюру. Уже четыре дня я мотаюсь по Узбекистану с туристической группой. Туристический тур Ташкент - Бухара - Шахрисабз - Самарканд - Ташкент. Самарканд - конечная точка нашей экскурсии. День в Самарканде, ночевка, выезд в Ташкент, потом - аэродром и Москва. Безумие чистейшей воды. Неужели я в самом деле вернусь в Москву с книгой, одна обложка которой стоит миллионы? "Пятая плита у правого подножия арки, ведущей к входу в склеп." Не может быть! Да там давным-давно все арки разбрали и заново собрали, каждую плитку проверили и перепроверили!
Чем дольше я находился в Узбекистане, тем меньше верил в успех этой затеи. Даже не в успех, а в правдивость.
Не верю я, что книга эта на самом деле существовала. Может, солнце напекло деду, пока он на посту стоял. А может, колориту местному поддался.
Не верю.
Я-то не верю, а Сталин, судя по всему, поверил. Нет, не в книгу. Он вообще поверил в легенду о гробнице Тамерлана. В конце сорок второго тому самому Малику Каюмову удалось встретиться с Жуковым и рассказать ему историю раскопок. Жуков же передал все Сталину.
И Сталин поверил. И приказал в срочном порядке вернуть останки в Гур-Эмир. Судя по книгам, которые собрал мой отец, захоронение произвели 20 ноября 1942 года. Да, да, фашисты со всех сторон поджимают, а Сталин об останках мертвеца заботится. Личные распоряжения отдает, как захоронение должно быть произведено, с историками в кабинетах сидит.
А 22 ноября - победа под Сталинградом, перелом в ходе войны.
И не только этим занимается Сталин. По непровереным данным, над линией фронта летает несколько самолетов. За штурвалами – летчики-асы. Груз на борту каждого из них – чудодейственные православные иконы, привезенные со всех концов Союза. Один из самолетов летал исключительно в сопровождении двух истребителей. Его груз Сталин посчитал самым ценным. Икона Владимирской Богоматери, оригинал, сохранившийся в течение почти двух тысяч лет, привезенный в Россию в XII веке из Константинополя. Ей приписывались многие чудеса, главное из которых, случилось в 1395 году. Именно тогда Тамерлан захватил Рязанские земли и пошел на Москву. Князь Василий (сын Дмитрия Донского), не имея ни малейших шансов на победу, упрашивает владимирцев одолжить ему икону. Икону несли на руках в течение десяти дней. Владимирцы, все кто мог, сопровождали икону, твердя без конца: "Матерь Божия, спаси землю русскую!". Встречали икону всей Москвой.
Тамерлан, по преданию, в это время спал в шатре, на подступах к Москве.
«И такой сон снизошел на свирепого грозного завоевателя-инородца: с высокой горы спускаются к нему святители с золотыми жезлами, а над ними в сиянии ярких лучей и божественном величии стоит Лучезарная Дева, окруженная бесчисленными ангелами с огненными мечами, направленными на Тамерлана...
Тот проснулся в холодном поту и немедленно созвал совет. Мудрецы так истолковали сон, что Лучезарная Дева — не кто иная как сама Богоматерь — заступница русских, и сила ее неодолима. Наш летописец пишет: "И бежал Тамерлан, гонимый силою Пресвятой Девы".
Литература, собранная отцом, увлекает меня все больше и больше. Интересно, безусловно, но не тогда, когда едешь на поиски книги, надеясь на чудо, в которое ум отказывается верить, а логика упрямо твердит, что все это красивые легенды и не более.
"Бред", - отрываюсь от книг и смотрю в окно автобуса, везущего нас в Самарканд. Всем давно известно, что война готовилась заранее. Война была неминуема. Если бы ее не начал Гитлер - начал бы Сталин. И не поверю я никогда, что можно сдвинуть могильную плиту и изменить ход истории. Перевернуть страницу и изменить судьбу. Нет, так не бывает. Хотя и хотелось бы.
Беру в руки мобильный и начинаю строчить СМС-ки Наташке, оставшейся в Москве.

* * *
Ужасная ночь в отеле, духота не дает спать. Так и хочется выбежать из отеля и побежать на поиски склепа. Нет, не за книгой. Просто убедится, что это миф, сон, бред. Что ничего нет, никакой книги, украшенной рубинами на несколько миллионов. И спокойно лечь спать. А затем вернуться домой. С пустыми руками. Опять в кризис и проблемы. Позвонить жене и сказать...
Не знаю, что ей сказать.
Что в отчаянии человек надеется на чудо, на выигрыш, на клад... Но это все миф.
Сказать, положить трубку. А потом написать еще сообщение, простое, как записка в школьные годы: "Я люблю тебя!"
И уйти, пропасть навсегда, сгинуть...
Это нервы, просто нервы. И ощущение безысходности. Завтра это станет реальностью. Но завтра.

День оказался хуже ночи. Экскурсовода я не слышу. Мы ходим по Гур-Эмиру. На мгновения меня захватывает красота построек и я забываю, зачем я здесь и едва сдерживаюсь, чтобы не прервать экскурсовода, довольно сухо излагающего нам историю раскопок. А периодически, просто отключаюсь и, как установку, кручу в голове фразу: "Я не сумасшедший, я не сошел с ума, я не сумасшедший"...

* * *
Ночной Самарканд остывает после дневной жары. Арка перед входом в Гур-Эмир. "Первая, вторая... пятая", - я отсчитал пятую плиту у правого подножия арки и начал рассматривать, как ее можно достать. Хватит ли мне моих нехитрых инструментов? Попробовал пальцами края плиты. Пытаться выдолбить ее здесь при помощи зубила и молотка? И надеяться, что мной не заинтересуется какой-нибудь случайный прохожий? Безумие.
Пальцы не нащупали никакого цемента, связывающего плиту с другими плитками. Это уже что-то.

— Здравствуйте, - голос за моей спиной заставляет вздрогнуть, словно меня от удара нагайкой. Я чувствую, как подскакивает давление и кровь приливает к лицу.

— Добрый вечер, - я медленно оборачиваюсь, готовя легенду, что я здесь делаю, практически среди ночи.

Передо мной стоят трое. Три старика с длинными, белыми, как снег, бородами, и о чем-то перешептываются между собой по-узбекски.

— Да, мы уже все подготовили, - кивает один из них, - Просто подденьте плиту монтировкой. Вы же за этим пришли?

Что ответить? Нет, я просто гуляю? Или убежать, оставив рюкзак?

— Совсем на деда похож, - говорит по-русски тот, который стоит справа от старшего. Остальные согласно кивают головами.
— Вы знали моего деда?
В ответ кивки головами.
— Бери Книгу, сынок, ты же за ней пришел.
— Неужели вы те самые старцы, о которых я слышал еще от отца?

Опять кивают, солидно так, медленно.

— И вы так просто отдадите Книгу Жизни человеку, который хочет "наковырять" из нее рубинов? Вы же верите в нее.
— Мы не верим, мы знаем, - молвит старейший, - и рубины здесь ни при чем. Главное, чтобы в нужный час ее прочел Тот, который может остановить неминуемое. Не меряется все в рубинах и деньгах, но вы это еще узнаете.
— Уж не я ли им буду?
— Нет, - впервые я вижу, как старики машут отрицательно головами и начинают вдруг растворяться в ночном воздухе.

"Помни это Книга Жизни, в ее названии больше, чем ты думаешь", - словно дымкой витает голос старейшего.

Год спустя.

Финансовые проблемы мне удалось решить, не продавая рубинов. Даже если бы и не получилось - вряд ли бы их тронул. Вначале рука не поднялась, медлил. Теперь уж точно знаю, что беречь буду эту книгу как зеницу ока. Теперь я точно знаю, что в ее названии больше, чем я думал тогда, год назад. Я верю в пророчество. Верю, что придет время, когда ее необходимо будет прочесть. Когда найдется Тот, который способен остановить неминуемое. Возможно, для всей Земли. Возможно, он уже родился.
Родился, вопреки всему, пришел на этот свет, когда его никто не ждал и даже не надеялся на его приход.
Лежит сейчас и смешно агукает в детской кроватке, держа своими цепкими пальчиками меня и Наташку за пальцы.

© IKTORN

serg.2
07.07.2009, 16:31
Июнь

Голос в наушнике Bluetooth гарнитуры стал как будто тише. И интонация поменялась. Еще чуть-чуть. Вы замечали, что интонация в разговоре меняется постепенно? Незаметно. В начале ты разговариваешь с одним человеком, а в конце – совсем с другим. С чужим.
- Ты очень хороший человек, но я больше так не могу, понимаешь? – После этой фразы он перестал ее слушать. Нет, голос шел фоном, фразы он тоже понимал, но до мозга они не доходили. Как будто ты слышишь иностранную речь и твоего знания языка недостаточно для того, чтобы досконально понять. Общий смысл ты ухватываешь, но не более.
- … поэтому я считаю, что так будет лучше
- Хороший монолог, Лен, браво. Только ты это, слова бы не тратила. – Он очень надеялся что со стороны его голос звучит безразлично. И холодно. И цинично. Ныть в трубку не хотелось. Хотя нет, хотелось. Но делать этого я не буду – сказал он себе. Закурил, чтобы успокоиться. Маленькая доза никотинового спокойствия. Иллюзия сбережения нервов. Хорошо что гарнитуру одел – мелькнула мысль где-то на заднем фоне разума. Гарнитурой он пользовался редко, предпочитая либо не отвечать на звонки, когда он за рулем, либо ехать с телефоном в руке. Постоянно висящий динамик на ухе раздражал.
- Зачем ты так?
- Зачем я как?
- Я не хотела делать тебе больно
- Да ладно, не распинайся. Слив засчитан – Мне по хер, сказал он про себя. По хер. Убедить себя не получалось. Ну может ее получится. – Удачи и все такое, Лен. – Твою мать, как на этой гарнитуре нажать отбой? Наушник запищал короткими гудками. Она отключилась первой. Ну и славненько.
Честно говоря, он понимал, что так и будет. Знал, что она замужем и хорошо такие истории не кончаются. Всегда бывает кому-то больно. В данном случае только ему, так что можно сказать, что все кончилось малой кровью.
Сначала успокаиваешь себя тем, что это просто увлечение, и оно пройдет. Потом говоришь себе, что это просто секс. А когда понимаешь, что ты влип, и влип серьезно, уже поздно. Тебе слишком часто говорят о любви, о том как ты дорог. И ты охотно в это веришь. Веришь и внушаешь себе, что так оно и есть. Мы сами ищем себе проблемы. Доверяемся людям, которым не стоило доверяться. Отдаем то, что не стоит отдавать. Потому что потом слишком долго восполняешь пустоту, не получив ничего взамен. Вернее нет – получив, но не то, что тебе нужно. И не в тех количествах. Ничем не подкрепленный, кроме слов и надежд, оптимизм снова и снова будет заполнять тебя, перед тем как резко взять и уйти. Испариться.
“Ты мозг свой ставишь постоянно на ручник
И думаешь, наверное, это делу поможет
Но ты забыл - кто надел шоры на глаза
Тому кнутом по хребту и в бока шпоры
А ты, баран, все веришь в эти сказки
Но ты не романтик, ты - жопа с глазами”
– услужливо подсказали динамики магнитолы. Он прибавил звук. Выкуренный до фильтра бычок полетел в окно. На какие-то доли секунды он отвлекся и этого оказалось достаточно чтобы ситуация на дороге изменилась. Волга, ехавшая впереди затормозила (попыталась затормозить) с противным визгом стертых тормозных колодок. Он резко вдавил педаль тормоза, ступней почувствовав срабатывание ABS. Зрение отметило валяющийся на обочине скутер, тоненькую фигурку рядом и разбитое стекло. Видимо разбитая фара волги. Он остановился в нескольких сантиметрах от его бампера. Из Волги, слишком проворно для своих габаритов, уже вылез водитель. Когда Стас открыл дверь и вышел, водитель волги уже очень активно возмущался. Непонятно чем, потому что именно он врезался в девушку на скутере, которая ехала перед его машиной. Девушка – Стас отметил что она очень даже ничего – села и сняла шлем. Из носа текла струйка крови. Глаза не выражали ничего, даже испуга. Шок наверное – подумал он.
- Ты овца, мля, куда ты лезешь? Пешком ходи, епт. Дура. Ты мне фару разбила. – То что девушка могла пострадать вовремя аварии водителя Волги похоже не смущало. Он даже не подумал подойти к девушке, спросить, как она себя чувствует, предложить помощь. Он стоял и говорил. Точнее, кричал.
Стас прошел мимо него, сел на корточки
- Ты в порядке?
Девушка молчала. Пыталась сфокусировать на нем взгляд и молчала
- Да хули ей будет то. Мозгов то нет, раз так ездит – водитель Волги продолжал монолог, который порядком надоел Стасу. Он чувствовал накатывающее раздражение. Злость. День обещал быть таким хорошим. До звонка Лены. А теперь еще этот урод орет над ухом, вместо того чтобы что-то сделать. Хотя такие как он в принципе неспособны сделать ничего полезного. Только обвинять в своих неудачах других. Всех кого угодно, кроме самих себя и своих кривых рук.
- Рот закрой – негромко, но вполне отчетливо сказал он
- Че?
- Рот закрой, мудила. Ты в нее врезался, а не она в тебя. Поэтому просто заткнись.
Мужик замолчал. Хотя он был гораздо крупнее Стаса, весь вид Стаса показывал решимость. Отсутствие страха и решимость идти до конца. А такие люди всегда пугают.
- У тебя ничего не болит? Голова не кружится? – снова обратился Стас к девушке.
- Нет.
- Ну и славно. – Стас посмотрел ей в глаза. Зрачки были в норме, а сами глаза были зеленые. С каким-то неземным оттенком. Зеленые и мутные, вроде как болото, в котором хочется завязнуть.

Стас допивал пиво. Машина стояла около кафе неподалеку от места аварии, но учитывая то, что ему сегодня пришлось пережить, он решил что одну кружку может себе позволить. Все равно это меньше чем разрешенные 0.3 промиле. Он задумчиво смотрел на девушку. Она казалось с огромным интересном осматривала интерьер зала. Водила головой из стороны в сторону, хотя они сидели тут уже больше двух часов. Лицо ее при этом как будто постепенно просветлялось. Как бывает, когда тебе рассказывают что-то принципиально новое, неизвестное тебе, но очень интересующее. Как будто она первый раз в жизни в кафе – подумал Стас. Подумал и тут же понял, что в голову ему лезет чушь, а девушка просто только что пережила аварию. Наверняка первую в своей жизни. И наверняка не последнюю.
- Хочешь еще что-нибудь?
- Нет - Она показала головой как бы в подтверждение
Он начал искать взглядом официанта, когда зазвонил телефон. «Ленка» высветилось на дисплее. Ну твою мать то – подумал он с какой-то безысходностью. Хочется узнать как мне хреново? Быстро что-то. Он нажал клавишу сброса звонка и положил телефон на стол. Через две минуты он зазвонил снова. Мелодия песни «Вокруг Шум» Касты казалось, разбивала иллюзию, пытаясь вернуть Стаса в реальность. Он снова сбросил звонок и выключил телефон.
- Почему ты не отвечаешь?
- Не хочется разговаривать – пожал плечами он, надеясь что его жест выглядит безразлично. Очень надеясь
- А ей хочется? – ее лицо выражало сильную заинтересованность. Чуть ли не впервые за вечер.
- Наверное
- А почему тогда ты не поговоришь?
- Ни к чему.
- Как странно
Мимо проходил официант, и Стас остановил его, тронув за рукав.
- Счет пожалуйста.
Как хорошо что этот разговор закончился.
Стас оплатил счет, и они вышли из кафе. Машина Стаса была припаркована около входа, и он остановился, понимая что надо прощаться. Такие моменты он не любил, потому что элементарно не знал что говорить и всегда терялся. Впадал в ступор. Потом в голову приходили столько удачных фраз, но это было потом. А девушка, не обращая внимания на то, что он встал как столб, направилась к пассажирской двери.
- Здесь ведь пассажиры садятся? – казалось это была шутка, но лицо девушки осталось серьезным.
- А скутер ты тут оставишь?
Она только кивнула. Стас, пожав плечами, открыл машину, и они сели внутрь.

Как-то само собой получилось, что они поехали к нему. Девушка не назвала адреса, и Стас, видимо от усталости, на автомате взял курс к дому. Когда понял что он вообще-то не один и почти незнакомая девушка неизвестно как отнесется к тому, что молодой человек поздно вечером везет ее к себе, было уже поздно. А она, казалось, нисколько не удивилась и не стеснялась такого развития событий. Просто сидела и с интересом разглядывала салон автомобиля, периодически переключая песни в магнитоле.
Он припарковался и заглушил мотор, думая что сказать
- Ты здесь живешь?
- Да, вот в том подъезде
Девушка не колеблясь пошла к подъезду, на который он показал. Стас, закрыв машину, пошел следом. Странно как-то – мелькнула мысль, но он слишком устал, чтобы ее развивать. Думать вообще ни о чем не хотелось.
Дома, он налил девушке вина, а себе плеснул виски. Выпил, потом перемешал новую порцию с колой.
- Ты же умыться, наверное, хочешь – спохватился Стас. – Прости, что сразу не сообразил.
- Все хорошо.
- Пойдем я покажу тебе ванную.
После нее в ванную пошел он. Плеснул прохладой воды на лицо, пытаясь расслабиться. Усталость отступала, как бывает часто, когда ты оказываешься дома. В спасительной иллюзии четырех стен.
- Как ты себя чувствуешь? Спросил он, зайдя в комнату.
- Все хорошо – она слабо улыбнулась – Спасибо тебе за помощь
- Да не за что. Налить тебе еще?
- А можно мне того, что ты пьешь?
- Виски? Сейчас – он пошел на кухню, чтобы взять стакан
Когда он вернулся в комнату, она стояла около окна.
- Что там? – он подошел к ней
- Звезды – она ответила не сразу
- Жалко что не падают, можно было бы желание загадать
- А тебе не жалко звезды? – Она повернулась к нему. Лицо было непроницаемым, но глаза казались искренне недоуменными. И губы были так близко…
Они словно изучали его. Поцелуй был очень медленным и нежным, она сначала была нерешительной и растерянной, но потом как будто вошла во вкус. Он провел рукой по ее спине, потом ладонь скользнула под кофту. Кожа была теплой. Теплой и манящей.
- Как приятно – она слегка отстранилась
- Пойдем на диван, там будет удобнее – он надеялся что голос прозвучал естественно. Виски казалось стучат от волнения.
Ее тело было как будто сделано по лекалам. Или отредактированным каким-то редактором типа фотошопа, только для реальности. Настолько идеальное. Гладкая кожа, которую он не уставал целовать, грудь, которая казалось так и просит его ласки, каждый изгиб ее тела был словно волной- самой естественной и красивой волной мифического моря, светлые волосы – такие мягкие, когда их гладишь… Ее руки, робкие и нежные. И глаза. Глаза, светящиеся в темноте, как у кошки, хотя казалось минуту назад они были пустыми как высохшее озеро…
- Люди такие сложные. Она лежала на спине с закрытыми глазами.
- Ты о чем? – Стас повернул голову к ней
- Да так – она помолчала, подыскивая слова – не бери в голову. Просто не думала, что будет так хорошо.
Стас поцеловал ее плечо, и прижал к себе. Так они и уснули.


Июль

Она начала чихать как-то вдруг. Ни с того, ни с сего. Они гуляли около часа по парку, светило солнце – не агрессивно-жаркое, а именно ласковое теплое солнце – какое очень редко бывает летом в Москве. Как бы дополнением, приятным бонусом к этой погоде был выходной – что случается еще реже. И они выбрались в Измайловский парк. Здесь было на удивление мало людей и они, не торопясь, шли по безлюдным тропинкам. Как будто в лесу, в какой-нибудь глуши, а не в столице самой большой страны мира. Покой и умиротворение накатывали волнами и словно растворялись где-то внутри, заставляя забыть обо всех проблемах. И тут у нее как будто начался приступ. Обычно отрешенные глаза покраснели и слезились, она то и дело чихала.
Сначала он не понял, потом взгляд упал на белый пух повсюду. У нее аллергия – догадался он.
- Пойдем быстрей к машине
Она остановилась и посмотрела на него как-то странно. Она всегда смотрела на него странно, как будто не понимая чего-то, а может наоборот – зная что-то, чего не знает он, но стесняясь рассказать.
- А ты почему не чихаешь? – спросила она и снова чихнула.
- У меня нет аллергии
- Такое бывает? – недоуменно спросила она. Удивление казалось таким искренним.
- Ты не в общине аллергиков росла? – засмеялся он, обнимая ее и увлекая к машине. – Пошли, а то тебе чего доброго плохо станет.

В машине ей стало лучше. Стас открыл бутылку минералки и дал ей попить. Постепенно приступ прошел. Он нежно провел рукой по ее волосам, вспомнив вечер, когда они познакомились. Прошло уже полтора месяца. Они встречались все чаще и чаще. Она никогда не приглашала его к себе, и это его озадачивало, но навязываться и лезть с расспросами он не хотел. Как-то раз он не выдержал и спросил есть ли у нее кто-то еще, она ответила что нет. И он поверил. Если не веришь человеку, зачем тогда быть с ним? Наутро после той ночи она взяла у него номер телефона и позвонила через три дня. Они снова встретились, и она снова осталась у него. Он спросил как ее скутер? Все ли с ним в порядке, она же бросила его около кафе после аварии. А она просто махнула рукой. Мол, не стоит думать об этом. Все хорошо. Больше к эпизоду аварии они не возвращались. В конце концов им было о чем поговорить. О гораздо более важных вещах. Она расспрашивала его обо всем на свете. Как ребенок. Почему он не живет вот в этом красивом доме (показав рукой на высотку на Баррикадной), а в уродливой коробке на окраине? Почему у него именно такая машина? И именно такая кровать, и именно такой шкаф. Зачем ему бриться каждое утро. И так далее – все мелочи на свете. Как будто она шутила, но лицо при этом оставалось серьезным. Очень часто ему было сложно понять шутит она или нет. В такие моменты он как правило отшучивался, элементарно не зная как еще себя вести.
А еще она рассказывала ему о звездах. Создавалось ощущение, что она знала о них все. Как будто ночное небо было ее миром. Домом, в котором звезды были ее соседями. Соседями, с которыми живешь всю жизнь и знаешь их как свои пять пальцев. Знаешь все про их жизнь, про их тяжелые и радостные моменты, про потери и достижения. Словно небо было для нее большой коммунальной квартирой. Странное хобби – изучать звезды, думал Стас. Сначала он решил, что она астроном или что-то в этом роде (в таких специальностях он не был силен и почти ничего об этом не знал), но она сказала ему что занимается статистикой. Скучная работа, прибавила она. Хотя иногда бывает очень интересно – сказала и посмотрела на него, как будто это он был ее работой. Сказала и поцеловала, так что он не успел ничего ответить. И забыл эти слова, как многие ее странные слова и поступки. В конце концов это всего лишь слова, и гораздо важней для него было то, что она к нему чувствовала.
В такие минуты не думаешь о том, что все может закончиться – просто наслаждаешься каждой минутой. Каждым днем. Каждой неделей. Начало любой истории очень красивое, если это история о любви. Только потом нежные тона таких картин может испачкать темная краска обыденности, непонимания и многих других факторов. Но это потом, а сейчас они не учитываются. Много чего не учитывается и не замечается, даже в самых близких людях. Особенно если вы знакомы недавно и тебя еще держит облако эйфории. Вниз ты посмотреть еще успеешь, даже оказаться там. А когда ты еще побываешь так близко к небу? Поэтому он просто упивался близостью к ней.
И она чувствовала то же самое. Он видел, что она к нему привязалась, но не понимал как сильно. Она была не из тех, кто показывает эмоции. Не потому что не доверяла – просто она так привыкла. Глаза редко светились, но внутри все пело. Черт, да даже плясало – так ей было хорошо. Лето принесло на своих иллюзорных крыльях мечту и отдало ей в руки. Отдало даром и теперь летало рядом, смотря, как она купается в этой мечте. Ныряет и выныривает. И снова ныряет, чтобы забыть обо всем остальном. Он рассказывал ей так много интересного. Рассказывал, даже когда молчал. Жестами, привычками, поступками. И глазами, с которых казалось можно считать любую информацию. Обо всем, что угодно. Стоит только посмотреть в них, и ты становишься обладательницей сакральных знаний. О которых он, возможно, сам не подозревал. Она знала об этом мире так мало – он ведь такой огромный. И непознанный почти никем, несмотря на все написанные книги и учебники.
А она познавала его. Этот странный мир. И этого человека, который открыл ей двери к новым знаниям. Время шло вперед, а она как будто ставила его на паузу. И казалось что у нее это получается. Время останавливалось. Только для нее, но останавливалось. И то, что будет дальше, становилось абсолютно неважным. Как будто она стала невидимой для времени.
«Мы с тобой хитрецы–невидимки,
Нас не видно в сиреневой дымке
Никто нас тронет, никто не найдет
Но что будет с нами, если вдруг рассветет?»
Ей так нравилась эта песня. Как будто про нее написано. И про него. Вот и сейчас она заиграла очень в тему. Словно поймав ее мысли. Она прибавила звук. И закрыла глаза, взяв Стаса за руку.


Август

«За невозможной высотой
Среди разбитых звезд зеркал
Есть место и для нас с тобой
Пойдем со мной
Я там уже бывал» - на фоне пел Дельфин.
Лето приближалось к концу. Если точнее, оно почти кончилось. Завтра начнется осень, и, хотя, первые осенние дни еще будет тепло и сохранится иллюзия летнего времени, очень скоро листья пожелтеют, на время раскрасив собой серый асфальт города. Они были у него дома, Стас накрывал на стол, а она стояла у окна и смотрела в небо. Небо, которое еще было светлым, но уже очень скоро начнет менять свои оттенки. От палевого до темно-бардового. А потом, перейдя грань заката, станет темным. И оденет платье звездных узоров.
Он этого не замечал, но сегодня она была грустной. Она всегда казалось какой-то отрешенной, погруженной в себя, но обычно ей просто было тяжело показывать свои эмоции. Хотя она старалась. Хотела, чтобы он видел, что она рада быть рядом с ним. А сегодня ей было грустно. Даже не грустно – больно. Хотя она думала что не знает как это – испытывать боль. Надо ведь как-то начать. Как-то сказать ему. Слова терялись. Все те слова, которые она запоминала так долго. А теперь они путаются и разбегаются. Гаснут как звезды утром.
- Мне надо уходить.
- Мы же только пришли, зачем? Что-то случилось? – Он был очень удивлен. И не понимал. Пока не понимал.
- Мне нужно уйти совсем, понимаешь? Уехать.
- Уехать? Куда? Зачем? – к слову «зачем» он почти кричал
- не спрашивай. Просто так надо. Я сама этому не рада, но ничего не могу поделать. Мне нельзя здесь оставаться.
Он закурил и отошел к окну. Она подумала, что никогда не видела как он курит в квартире. Она практически чувствовала как его руки трясутся.
- Зачем?
Она подошла к нему. Провела ладонью по щеке
- Ты ведь даже не просишь поехать с тобой….
- А ты пойдешь со мной? Ты правда хочешь?
- Да куда угодно – рассмеялся Стас. Рассмеялся с облегчением. Он давно хотел переехать. Все равно куда, просто сменить обстановку. Отсрочить рутину на год-другой. Пока не произойдет привыкание к новому месту. Кто бы мог подумать, что я так к ней привяжусь – мелькнула мысль.
- Я рада – девушка улыбнулась и сжала его руку. С нечеловеческой силой.
- Эй, что ты делаешь? – недоуменно сказал Стас. Недоуменно и почти со страхом.
- Беру тебя с собой, любимый – девушка ласково погладила его по щеке свободной рукой.
- Не бойся.
Глаза девушки как будто изменились. На меняющемся лице была радостная улыбка. Искренне-радостная. На ладони, сжимающей руку Стаса, очень быстро появились когти. И впились в его кожу около вены. Он закричал. А она подалась вперед. И обхватила руками его голову.

Странно, что он испугался. Все это время он был таким смелым, таким решительным, а в последний момент, готов был сдаться. Какой громкий был крик. Громкий и до боли нечеловеческий. Впрочем, люди малодушны, она это поняла еще в самом начале. Начале того, что он называл летом. Когда ее прислали сюда, чтобы собрать данные об особях, населяющих планету Земля. Время для нее – для всех них – имело очень относительное значение. Было очень мимолетным. Но сейчас ей казалось, что с начала лета прошла целая вечность. И в то же время один миг. Она никогда не думала, что сможет рассуждать как люди. Маленький никому не нужный разведчик, которые тысячами перемещаются по галактике, собирая данные. В свою очередь, заложив в нее те данные, которые уже были известны. Такие, как аллергия на тополиный пух. Никому не нужные данные для центра статистики их планеты. А теперь пришло время сдавать эти данные в их центр обработки данных. Хотя ей так не хотелось возвращаться. Не смотря ни на что, она успела привязаться к этой планете. Ставшей ей почти родной. Даже нет – родной. Без всяких почти. Планета, которую так ругают люди. Загазованность, озоновые дыры, глобальное потепление – они всегда находят причины для недовольства. Даже в раю, если бы он существовал на самом деле, они бы нашли недостатки и плевались бы в молочные реки, придуманные или же самими. А ей здесь понравилось. И он… Кто бы мог подумать, что она тут влюбится. Полюбит человека. Она, которая не верила в любовь. Ну ничего, теперь все хорошо, он вместе с ней. Его сущность, его главная часть, то что отвечало за работу и функционирование его тела. То, что смешило ее, показывало новые места, рассказывало истории. То, что сделало его таким, какой он есть.
Она обогнула лужу крови на полу, задев ногой валяющийся рядом череп. Пустой череп. Это всего лишь оболочка, подумала она. Мерзкая и никчемная. Он настоящий теперь со мной. Внутри меня.
Внизу завыли сирены. Она пробыла здесь достаточно, чтобы понять, что это значит. Соседка снизу их вызвала, поняла она. Эта ненормальная старая сплетница, как называл ее Стас.
Она подошла к окну. Ее глаза, почти всегда отрешенные и ничего не выражающие, сейчас светились. Как два ярких маяка. Ярких, теплых и манящих. Она (или оно) смотрела на небо. Когда в дверь начали стучать, сияние из глаз стало ярче. А потом сиять начала она вся. Сквозь кожу, которой, казалось, уже не было.
Послышался звон разбитого стекла, и сгусток яркого света устремился к небу с огромной скоростью. Как комета. Или звезда, но не падающая вниз, чтобы исполнить людские желания, а летящая вверх, отобрав их. Или уже исполнив, что, в общем, одно и то же.

(с) Хемуль

serg.2
08.09.2009, 16:07
Честь семьи Черроне.

Старый Рокко Черроне сидит на крыльце своего дома и вздыхает. Перед ним простирается Читтальмаре, город песочных замков на непрочном берегу. Рокко любит свой город — но не знает, нужен ли ему еще. Раньше слава семьи Черроне выкатывалась из ворот Читтальмаре и громыхала по камням. Раньше мужчины Черроне не оставались без работы.
Они всегда были тем, чем были, семьей вне семей; они убирали неугодных и давали детей в заложники на переговоры враждующих домов. Никто не убивал так быстро, чисто и милосердно.
Черроне знали город лучше Дона, и лучше любой из древних семей, потому что сами были древнее. Они хранили Читту от заразы, как волки хранят лес. Словно лекари, знали, что лихорадит кровь в жилах их подопечных; хлещут ли те из кубков вино, кровь или власть. Знали родословные домов и родовые болезни.
Впрочем, все это — воспоминания, засушенные, как давние цветы, хранимые в пахнущей шоколадом деревянной шкатулке памяти. Воспоминания о том времени, когда Читта была жестокой, но честной. И естественным казалось, что Черроне не переступают онесту. В семье говорили: «Ты забудешь об онесте, и Бог забудет о тебе». Но кто теперь беспокоится о чести — старики все переправились на тот берег, что такое онеста для их отпрысков? Те скупятся, посылают своих слуг делать то, что вовсе для их рук не предназначено. Вражда в Читте измельчала, карманы оскудели. И упираются главы семей, мол, устранять врагов — наше дело. Как же, думает Рокко. Никогда оно не было вашим.
Ему грустно. Вместе с его семьей уйдет и дух Читты, города, где солнце, как алхимик, выпаривало золото из крови, где порочность цвела пышно и весело, белым ядовитым цветком наперстянки, где так веселились когда-то Рокко и его братья.
А сыну его куда податься? В контрабандисты?
— Стыд, стыд на весь наш дом, — вздыхает старик.
— Ага, — говорит Зикко.
Младший сын Черроне выходит из темноты в глубине комнат, опирается спиной о дверной косяк. Ветер треплет повязанный на шее шелковый платок. Зикко улыбается отцу. Его улыбка красива — как отблеск солнца на лезвии за миг перед тем, как оно входит в плоть, как рубин на кольце с ядом. При виде этой улыбки людям представляется узкий переулок и безлунное небо. Зикко — единственная радость отца. Старшие сыновья бросили ремесло. Рокко выгнал их из дому, сказал: «Здесь у вас больше нет семьи». Два тяжелых камня легли на сердце старого Черроне, да там и лежат до сих пор.
Когда трехлетний Зикко, как все дети, гонялся за ленивыми голубями, а потом взял и свернул самому ленивому голову, Рокко счел это добрым знаком. От старших такого ждать не приходилось. В пять лет мальчик играл сам с собой в кальчо головой кухаркиной кошки. Малыш говорил мало, только когда совсем нельзя было отмолчаться. Братья его не любили, вот и играл один. Увидев это, Рокко отругал сына, что взял нож из кухни, и подарил Зикко его первый кинжал. Сердце Рокко, остуженное старшими, начало согреваться. В десять Зикко попросился с отцом на работу; тот не стал отказывать. А в двенадцать сын высунул язык и провел по чужому горлу красную черту, кривую и старательную, как первая написанная буква.
Как-то утром к Рокко приходит человек. Обычный с виду, даже слишком обычный: камзол, и берет, и шпагу мог бы носить любой в Читте. Странный: Рокко его не знает.
Человек говорит:
— Я хочу попросить вас об услуге, маэстро Черроне.
— Если эта услуга из тех, что я способен оказать — буду счастлив помочь вам, добрый синьор, — отвечает Рокко.
— Боюсь, дело не из легких, — вздыхает незнакомец. — Часть заказа бессмысленна, часть противоречит онесте, а еще за часть лучше бы никто не брался.
Рокко вскидывает голову:
— Мы не делаем того, что противоречит онесте.
Тогда человек тоже поднимает голову и глядит прямо в глаза Рокко. И так они стоят недвижно, друг против друга, и взгляды их сливаются в один. И старый Черроне понимает, кто перед ним.
— Семья Черроне принимает ваш заказ, синьор, — говорит он чуть осипшим голосом. Незнакомец спрашивает:
— Кто исполнит его? Вы или ваш сын?
— Сын, — мгновенно отвечает Рокко. — Он талантлив. Вы не пожалеете.
Перед тем, как пойти за Зикко, он кланяется:
— Это большая честь для нас.
Человек отвечает:
— Я знаю.
Рокко Черроне идет к младшему сыну, который в саду играет в «ножички», уклоняется от пары брошенных стилетов и говорит, что Зикко требует Король Убийц.
Рассказывают, что Король не приходит к тем, кто ничего не стоит. Рассказывают, что Король — та же самая смерть, только переодетая и нацепившая маску. Но Рокко заглядывал смерти в лицо, знает, как она выглядит, — вовсе не похоже. Король — честный ремесленник и покровитель таких же честных ремесленников. Может, хоть он не даст, чтоб искусство их так легко забылось.
Рассказывают, что Король Убийц является к юношам и старикам. Старики, если им удается выполнить заказ, могут безбедно уйти на покой, и слово «покой» имеет обычный смысл, а не тот, что придают ему Черроне. Но разве сможет Рокко жить спокойно, зная, что сыну его в Читте не находится места? А если Зикко угодит Королю, у него всегда хватит работы — пусть хоть сам Святой Чезаре сойдет с облаков и объявит вечный мир.
Рокко не спрашивает о заказе. Не годится. Знают двое: заказчик и тот из Черроне, что берется за дело. Остальные — потом уже — могут догадываться.
Зикко сидит на крыльце, чешет в затылке. Три фамилии назвал Король Убийц. Все бы хорошо, но первая из них высечена на могильном камне. Легко сказать — убей мертвого. Не такого, что гроб пустой на кладбище бросил, а сам рванул из города по тайным тропкам, чтоб не нашли, — это Черроне делали и будут делать. С другой стороны, люди верят: Черроне можно заказать и самого Всадника.
Черроне отправляется к могиле. Ночной воздух пропах холодной землей и влажными лепестками. На нужной Зикко плите — букетик тусклых фиалок.
Ночью сквозь землю просачивается, вытягивая длинные лохмотья, бледный неприятный призрак. Сипит — будто густой туман просачивается сквозь глотку:
— Кто нарушает мой покой?
— Какой покой? — спрашивает Зикко.
Тот вглядывается. Узнает Черроне. И долго хохочет, бьет себя по истлевшим ляжкам, подлетая в воздух:
— Тебе, что ли, меня заказали? Ой, не могу! Да если б я мог упокоиться по-настоящему — сам бы давно... Ой, не могу, не смешите мои кости.
Дождавшись, когда призрак отпляшется, Зикко собирает силы и спрашивает:
— Кто тебя так?
— Фиалки! — взвизгивает тот вдруг. — Убери эту гадость с моей могилы, убери, уйди, отстань! Фиалки!
И брызгами росы — был таков.
Две ночи Зикко ждет, успевая понять молчание могильных камней и сравняться с ними по неподвижности. На третий к его мертвецу приходят. Парень чуть младше Зикко, тот сперва думает — сын, но жениться покойник не успел, и крестить ему не довелось. И откуда в благородной семье мальчишка, которому красное место — на площади Святого Брутуса? Может, с площади и ходит, носит цветы, никак не может распрощаться с покровителем? Бывает и такое в Читте — все бывает. Считается, любовь может победить смерть, но Зикко не верит. Отец говорит: чтобы стащить душу со Всадникова седла, нужно что-то куда сильнее.
Юноша преклоняет колени перед могилой. Кладет свежие фиалки.
Черроне приникает к дереву, прислушивается.
— Вот, я принес тебе цветы... папа.
В тихом голосе — яд, а не любовь. Зикко перестает удивляться.
У разверстой могилы не стояло ни жены, ни сына. Покойник не был женат, а бастардов на похороны не пускают. Зикко выскальзывает из-за дерева, трогает мальчишку за плечо. Тот поднимает глаза — без страха. Шесть семей знают Черроне в лицо, а таким, как этот, не надо — их в портовых кварталах каждый день режут по медяку за десяток.
— Пойдем, — говорит Черроне, зная, что мальчика легко будет увести. — Пойдем, вином угощу.
В темной таверне бастард глотает дорогое, непривычно крепкое вино. Давится, но глотает — пока наливают... Зикко тоже давится — ищет слова. Спрашивает:
— Зачем проклял?
— А ты не проклял бы? Он обманул мою мать. Она простила. Пусть. Я же не просил у него фамилии. Не просил в благородный дом войти, ковры запачкать. Моя мама болела... А ведь это его кровь здесь, его! — он тянет руки к лицу Черроне; бледные вены перечеркнуты облупленными браслетами, рукава пахнут дешевыми духами. — А что я мог? Мама болела, брат болел... Я много не просил, я взял бы от него что угодно, хоть медную монету, даже если б он кинул ее на мостовую...
— Ага, — кивает Зикко.
— А потом... когда они умерли... Я сказал ему... да, да, я его проклял! Я сказал — не будет тебе покоя, пока я жив. Думал, найду оружие... думал... а он возьми и откинься. Но теперь он не спит, я знаю, что не спит. А что самое смешное, благородный синьор? — безудержный пьяный смех. — На его могиле... кроме моих фиалок... больше цветов не бывает!
— Ага, — говорит младший Черроне.
— Я уеду, — полушепчет бастард, вдребезги пьяный, не заботясь уже о собеседнике. — Через два дня «Аббанданца» уходит к Дальним Землям... матросы всегда нужны, я знаю... А он... пусть лежит, дожидается, чтоб сын вернулся. Единственный сын!
Вот как все просто, думает Зикко. Он терпеливо ждет, пока мальчик допьет свой последний бокал.
Бедняк в самом деле уплывает на рассвете; морю нет дела до фамилии, оно берет всех, и всегда принимает тех, кого ему поручают Черроне. Зикко смотрит, как последним воспоминанием расходятся пузыри над телом, и тихонько, спотыкаясь, читает молитву, которой научил его отец. Пусть волны отнесут несчастного к его семье. Говорят, на том берегу людям нечего делить, Зикко не понимает — как это, но сейчас ему хочется, чтоб так и было.
По небу прогуливается босая расхристанная луна. Зикко возвращается домой. Думает — хорошо быть своему отцу законным сыном. Настоящим сыном.
Старый Рокко поздно сидит в гостиной, раскладывает всем родителям известный пасьянс: все будет хорошо — не будет, вернется целым — не вернется. Ночь уже.
Ударом грома хлопает дверь, Зикко появляется на пороге. Воротник испачкан чужой кровью. Бурчит:
— Устал...
И наверх — к себе, ступая тяжело, будто забыл избавиться от трупа и до сих пор волочет его на плечах.
А Рокко — что Рокко? Пасьянс не выходит, он рассеянно тасует карты, кличет слугу — проснется эта бестолочь, жди, — сам себе наливает вишневки, да не идет вишневка. Лестница знакомо скрипит, провожая его к сыну. В бывшей детской по-прежнему три кровати, но занята лишь одна. Зикко спит тяжелым, жадным сном, как умеют только дети, вцепившись в подушку, сбив одеяло вниз, так что оно едва накрывает пятки. Рокко стоит у двери, сглатывая подступившую к горлу нежность. Приближается, поправляет одеяло. Тихонько подбирает с пола брошенную одежду — отдать слугам, постирают. Выходит на цыпочках.
Дочери — те пусть достаются матерям, а сыновья — совсем другое, их будто сам под сердцем носишь. Он плевал на дорогу вслед Дженко и Ческо, а сам предвкушал втайне, как примет их обратно, в кровь избитых жизнью и разочарованных.
Сыновья не боялись потерь. Они совсем недавно сбросили кожу, превратившись из детей во взрослых, и им казалось, что и остальное можно так же легко скинуть с плеч. Сколько нужно было собирать его отцам и дедам — песчинка к песчинке — чтобы дом Черроне выстоял, чтобы до него не дотянулись волны вечно плещущегося над душой моря. А сыновья его — точно сорванцы на пляже. Мимоходом, не глядя, разворотили замок, несколько ударов — и стены разбиты, превратились в желтое марево. Все, что творил и берег Рокко, у этих проскользнуло сквозь пальцы. Разве это не предательство?
Но он готов был простить старших сыновей — ради младшего. Потому что Зикко не побрезгует измазать руки в песке. Он отстроит замок, огородит рвом, будет следить.
Но мальчики не вернулись. Не мальчики — теперь уж.
За завтраком Рокко спрашивает у сына:
— Сделал?
— Ага, — отвечает Зикко.
Черроне не нарушают онесту. А если нарушают, то так, чтоб не придрались. Но по онесте — женщин не убивают, и что делать Зикко, если Король назвал ему фамилию Бастарагации?
Не иначе — солнце нагрело богам головы, иначе они не сделали бы Синьору женщиной. Синьора ездит по городу одна и без вуали, заходит в игорный дом, обыгрывает мужчин в карты и во все, во что им придет в голову сыграть. Сама правит лошадью, правит семьей. Будь жив ее муж, старый Бастарагацци — не допустил бы такого. Но где он — можно бы спросить у рыб, а толку? Рыбы давно уж объели его плоть, море подлизало, что осталось, но с тех пор было столько обедов, разве им упомнить? И вспомнят — не скажут...
Вроде бы и знают в Читте, что не сам старик упал в море, а те, кто не знает, слышали, а тем, кто не слышал, это не мешает болтать.
О чем только не болтают в Читте.
У Черроне не принято развлекаться, пока работа не закончена, но Зикко идет в бордель. Идет и находит там одну — немолодую, в треснутой маске красавицы из балаганной пьесы, — единственную, кто знал мужа Синьоры лучше, чем сама она знала. Единственную, кто мог в ту ночь выбежать за ним на улицу — добежать до берега — увидеть.
— Знаешь? — спрашивает Зикко. Говорить ему трудно, и он помогает себе золотом.
— Знаю, — кивает девка.
— Никто его не толкал.
— Я-то видела, — качает головой девка. — Я видела. Не слепая, поди уж. И не дура.
Синьора хмурится:
— И чего ты от меня хочешь?
— Могу продать вам имя, — говорит девка, непристойно перекатывая в губах сигару. — А могу — дальней семье вашего муженька. Вот уж кому будет интересно.
— Что ж ты раньше молчала?
— Раньше, — вздыхает красотка, — я могла заработать по-другому.
— Не здесь. Я найду деньги...
— А потом кто-нибудь найдет меня, — хрипло смеется девка. — Только я не одна знаю. Знают Черроне. Но они умеют молчать. И будут молчать, пока я жива.
— Я найду деньги, — повторяет Синьора.
Казалось бы. Пусть пролает еще одна собака — здешнему ветру не привыкать, унесет и это. Но Синьоре неуютно. Старый Энцо Бастарагацци снится ей до сих пор. Энцо, забравший ее из семьи, из которой никто другой не взял бы. Энцо, видевший все за свою долгую жизнь, и в их первую ночь смотревший на Синьору так, будто до нее ничего не видел. Энцо, который не знал, что ей хотелось большего. Бедный старик, как-то ночью поскользнувшийся неловко и упавший в море.
Послать в бордель вместо себя Синьоре некого. Идет одна — без слуг, в мужской одежде и шляпе, простеньких, без цветов семьи. Только девка сама и знает, кого ждать. А остальные — видели, как по лестнице всходит мужчина. Что за женщина оденется в плащ и шляпу? Что за женщина поднимется в комнату в доме, куда и за порог переступить стыдно?
Хорошо обманывать судьбу, пока она не обманет тебя.
— Надо же, не соврали, — девка с уважением смотрит на деньги.
А Синьора глядит на нее и думает с глупой обидой: вот от кого Энцо шел в тот вечер.
Так думает Cиньора; и оттого не сразу понимает, что стоит спиной к окну. Поздно понимает.
Пущенная с улицы стрела входит под лопатку одетого в черное мужчины.
Онеста запрещает убивать женщин. Но онеста не говорит, что нельзя ошибаться.
Зикко стоит перед отцом и смотрит в землю.
— Не могу, — повторяет.
Рокко чувствует: если еще один камень ляжет на сердце, оно не выдержит. Лучше б ты ушел тогда, с теми двумя. Лучше б мать родила тебя мертвым. Чтоб не давал ты мне такой надежды.
— Ты хоть понимаешь, — говорит он, — что Королю Убийц не отказывают?
Сын кивает. Хоть денег и не взял — но заказ принял. И по всем законам обязан выполнить.
Так нет. Кишка тонка. Видно, навел кто-то порчу на Рокко Черроне. Слабое у него оказалось семя.
— Понимаешь, что он с тобой сделает?
— Ага, — говорит Зикко. Сглатывает. — Пусть... лучше со мной.
— А о чем ты думал, — через силу уже спрашивает Рокко, — когда соглашался?
В ответ Зикко валится на колени — резко, будто его ударили по ногам. И молчит.
— Трус, — говорит Рокко. Старших сыновей он в душе не проклял, а этого — готов. И пока черное, вязкое не сорвалось, не обрушилось на Зикко, он цедит торопливо:
— Убирайся. Пускай с тобой будет, что будет. Я тебе больше не отец. У тебя здесь нет семьи. Убирайся.
Зикко поднимается, отряхивает колени. Дергает концы шейного платка.
— Как скажешь, — на губах начинает лепиться слово «папа», и мальчик прикусывает губу. — Как скажешь.
Он поворачивается и уходит. Старый Рокко возвращается в дом, где в верхней спальне теперь будут пустовать все три кровати.
Взвыл бы, да стыдно.
Вставать с похмелья трудно. Внутри все колышет и волнуется, будто желудок превратился в трюм захваченного штормом корабля. Таким Рокко поднимается наутро; хватается за спинку кровати, голоса едва хватает позвать слуг и попросить воды.
Лучше б, думает он, глядя на отразившегося в тазу косматого красноглазого старика, и вовсе не вставать. Незачем теперь.
Вдруг — рябью по воде — кто-то чужой в комнате. Рокко оборачивается — нет, не чужой. Будто снова глядит на свое отражение, в собственные глаза, помолодевшие вдруг на целую жизнь. Невольно замечает — ведь вошел, поганец, так, что я не заметил...
Зикко говорит:
— Ты сам сказал, что больше мне не отец.
В руке у него — тот самый первый в его жизни кинжал. Рокко-то думал, сын давно уж затерял его, как за детьми водится. Вот, значит, что потребовал Король Убийц.
В онесте сказано — нельзя выполнять заказы на собственную семью.
А ведь он уж совсем разочаровался! Хорошо умирать с легким сердцем, еще лучше — когда сердце наполнено гордостью, как у Рокко. Умница его мальчик, умней своего старика, все сделал правильно. И застал его, стреляного воробья, в таком беззащитном положении. Конечно, захоти Рокко по-настоящему, отвлек бы, успел бы дотянуться до стилета, что всегда под подушкой. Но ведь — сын. Один раз можно смухлевать, и Король Убийц посмотрит сквозь пальцы.
Зикко глядит на отца и улыбается. Не обычной своей улыбкой, что зияет пустотой, будто ухмылка Тихого Всадника, а совсем, как в детстве — когда оседлал деревянную лошадку и радовался: «Смотри, папа! Смотри, как у меня получается!».
И старый Черроне кивает ободряюще — получается, малыш, — но сказать: «Я тобой горжусь, сынок» у него уже не выходит.
Зикко рывком притискивает к себе отца, и его взгляд погружается в отцовский, отражая его точно, как капля воды могла бы отразить другую. Рокко спокойно оставляет этот мир сыну — тот не осрамил его перед Королем убийц. Зикко понесет дальше их почти забытое искусство, он сохранил честь семьи. Честь — нечто куда более долговечное и дорогое, чем жизнь.
Кому это знать, как не Черроне.

© И. Голдин

serg.2
20.09.2009, 22:00
Девятый день...


Он проснулся, подошел к окну. Утро слеповато щурилось сквозь складки серого тумана. Во рту было сухо и как то сильно хотелось кофе. Вчерашний день помнился смутно. Вернее совсем не помнился. Особенно последние события. "Зачем я так напился?",- мысли звенели в голове и вызывали какую-то тягучую боль. Как будто их тянули из мозга с помощью железных крючков. А картина за окном вовсе не вызывала никаких радостных чувств. Да еще и эта гостиница. Как он в ней очутился? Маленькая комната. Старый холодильник. Телевизор, каналы на котором переключались исключительно с помощью плоскогубцев. Оцарапанный старый телефон с дисковым номеронабирателем. Список сервисных номеров на заламинированом листке бумаги. Запах. Запах такого -же старого секса. Иначе не скажешь. И среди этого всего репродукция Моне "Поля в Живеньи" криво вырезанная из древнего журнала для домохозяек. И венчало натюрморт в красках немытое окно в облупившейся деревянной раме. Бывает же так когда внешняя обстановка совершенно отражает внутреннее состояние.

Он открыл холодильник. Из его затхлых глубин на него одиноко пялился кефир в странной таре. Это не был пластиковый пакет, и даже не картонная коробка. Это была бутылка старого советского образца с крышкой из фольги. Давно исчезнувшая тара. Он достал кефир, вскрыл крышку проткнув ее пальцем, отпил. Кефир был свежий, жирный и что самое главное прохладный. Как раз то что ему было нужно. Сделав несколько глотков, он снова вернулся к окну. Тот же туман. Кисельный. Даже какой то неестественно плотный. Через него ничего не было видно вовсе. Даже звуки казались приглушенными. Вернее даже не звуки. С улицы слышались какие то голоса. Тихие, как шепот. Разобрать их было невозможно. Но их было много. Сливаясь вместе, они походили на шум далекого водопада.

Это место начинало походить на завязку фильма ужасов. Сейчас придет тот придурок в хоккейной маске и сделает из него колбасную нарезку своей бензопилой, или что там у него в качестве инструмента. Представив эту картинку он улыбнулся про себя.
Включил телевизор. Черно-белый монстр неизвестной марки бодро затараторил голосом ведущего программы "Поле Чудес",- "… Черный ящик в студию!". Странно. Он давно не смотрел телевизор. А зачем? Новости можно посмотреть и в интернете. Собственно там же можно и фильмы посмотреть. Компьютер занял собой все ниши. И развлекательный и коммуникационный центр. Но она отчетливо помнил, что раньше эту передачу показывали по вечерам. Что то поменялось наверное. Ну и пусть. А вот человеческий голос в комнате как то согревал что-ли. А то эта тишина и туман за окном.
Внезапно раздался телефонный звонок. Старый аппарат затрясся от дребезжания мощного зуммера, а у него от неожиданности перехватило дыхание. Он снял трубку.
- Да?
- Антон Николаевич?
- Да.
- И правда кто это еще мог бы быть в номере 777.,- голос в трубке был скрипучим старушечьим и еще каким то, наглым что-ли.,- так вот Антон Николаевич. Вам назначено!
- Что назначено?
- Разумеется встреча. Вы же сами вчера тарабанили в ворота с требованием предоставить вам адвоката.
- Какого адвоката? Я что то натворил.
- Разумеется натворили, секундочку,- в трубке что то захрустело или зашелестело.,- вот... Вчера 12 дня месяца Авива, поминая Господа всуе, уснул в сугробе. С привратными стражами ругался по матери, требовал еще ликера и грудастую блондинку. Плевался и обзывал псами. После, обнаружив недюжинное рвение, сломал шкап красного дерева собственной головой, после чего был препровожден в номер до прихода в чувство…
- Позвольте, какими привратными стражами? Какой шкап? Какой ликер и блондинки? Вчера я был трезв!
- Ну знаете ли, если я каждому преставившемуся буду открывать на все глаза, у меня никакого терпения не хватит. Даже ангельского. В общем вам назначено! Выходите, вас ждут…,- трубка прерывисто загудела.

Замок в двери щелкнул и она со скрипом открылась. Он подошел и с опаской выглянул в коридор. Полутемный, он вовсе не выглядел привлекательнее комнаты где он находился. Затертая ковровая дорожка, до потолка выкрашенные темно зеленой краской стены.
"Суперприз- микроволновая печь!" срывающимся голосом заорал телевизор. "Черт!,- подумал он подпрыгнув от неожиданности,- дурдом какой-то!".
- Не дурдом, а дом ожидания,- Тихий тоненький голосок донесся из холла в конце коридора.,- присоединяйтесь ко мне, Антон Николаевич. Нам есть таки что с вами обсудить. Выходите уже из своей комнаты, ваша нерешительность ворует мое драгоценное время.
Он вышел, подперев дверь стулом, мало ли что еще может произойти в этом странном месте, и пошел в ту сторону откуда доносился голос. В холле на диване его ждал немолодой человек в ярмолке явно покрывавшей лысину и потертом полосатом пиджаке.
- Ну вот, вы таки решились!, привстав с дивана и протягивая к нему руку заговорил человек,- Разрешите представиться, Михаил.
- Антон,- он пожал суховатую руку.
- Ваше имя мне известно. И еще известно кое что. Но об этом позже. Как вам было уведомлено, я назначен вашим адвокатом. А дело нам предстоит то еще. Это уж поверьте, не фунт изюма на фунт мыла на Привозе сменять,- Михаил противно хохотнул,- хотя в свое время я еще не такие дела проворачивал. Помнится мне в двадцатом как я пощипал ту вдовушку. Песня… Я ей продал брагу под видом керосина. Знаете ли в то время керосин был в дефиците. А мне повезло. Вдовушка была напрочь лишена соображения. Она понюхала брагу и говорит, что это мол вы мне такое подсовываете, а я ей, новая разработка немецких химиков. Прямо из берлина контрабандой. Одного шкалика хватит чтобы ваш примус горел до второго пришествия, ну может конечно не настолько, но вот годов на пять хватит. Я сам только таким и пользуюсь. И поверьте. Такого гешефта вы еще ни разу не видели… Ну вот она и купила у меня это полведра в обмен на очень недурную брошь с аметистом.
- Кто вы?
- Ну я же сказал вам. Я адвокат. А перебивать вовсе некрасиво. Разве ваша милая мамаша вам такого не говорила? Перебивать это значит не уважать человека. Помню вот в семнадцатом…
- Черт подери! Кто вы такой? Какой адвокат?
- Ну… тише,- Михаил оглянулся по сторонам,- вы про черта то осторожнее. А то мне сложно будет вас защищать в суде.
- Да в каком суде? Где я? Куда я попал? Что со мной? Хоть кто то мне объяснит что здесь происходит?
- А вы не поняли до сих пор? Вы умерли...

- Позвольте… Как это умер?
- Обыкновенно, насмерть умерли. Так все делают рано или поздно. В вашем случае получилось рано.
- Но как же? У меня еще столько дел. Во вторник встреча с издателем…
- Ну знаете ли, возможно что у вас действительно осталось много дел, но это уже не ваша головная боль. А вот вместо издателя, вам придется поговорить с Создателем. Хотя конечно не с ним самим, а его представителем. Ну знаете как это на земле бывает. Разделение ветвей власти. Исполнительная, законодательная и судебная.
- Бред какой-то… я не мог умереть.
- Молодой человек. Посмотрите на мои седые пейсы и удостоверьтесь, я давно живу. И уже давно здесь. И уже давно адвокат. Я видел разное проявление отчаянья, а ваше не самое плохое. Но все же я вам советую выпить пару глотков вот этого,- он протянул открытую серебристую флягу. Антон принюхался. Пахло ванилью, мятой и еще чем то неуловимым но манящим.
- Да не сомневайтесь. Это не самогон. Это Амброзия. Есть у меня один знакомец в Кущах. Там ее и производят. Он когда-то давно был моим подзащитным. Его дело было посложнее вашего. Он умудрился обворовать старушку, пока переводил ее через дорогу. Случай безнадежный. Судья бы его отправил вниз по лестнице навечно рвать себе волосы на груди от тоскливого завывания всяческих уродов. Но я его вытащил. Старушка то была квартирной хозяйкой. Алчной и бессовестной личностью. А мой подзащитный был беден. Он и здоровье свое поправил, а Создателю очень нравятся те которые следят за собой, и не дают себе умереть подольше, и выступил в роли карающего меча. Старушка давно заслуживала хоть какого-то наказания. В общем его впустили в Кущи, а он из чувства благодарности нет-нет да и перекинет мне флягу другую этого дивного напитка. А стражи, какими бы беспристрастными они не были, немного прикрывают глаза на это маленькое нарушение. А я имею возможность немного приводить в чувство новоприбывших. Пейте не бойтесь. Даже если это и отрава, то мертвее вы уже не сможете стать.
Он снова противненько хохотнул. Наверное он так часто шутил.

Антон пригубил флягу. Напиток был действительно ни с чем несравнимым. Он был настолько легким, что казалось ты не пьешь, а вдыхаешь потрясающий аромат. Один, второй вдох и становится так приятно. Просто неописуемо. Тепло и спокойно. И все проблемы, заботы, вопросы отходят на второй или даже на сорок четвертый план растворяясь в тумане снаружи, сливаясь и теряясь в многоголосии это странного места. Даже стены окрашенные до самого потолка перестают оказывать такое гнетущее воздействие.
- Эй, хватит вам пожалуй. Вы так все выпьете, а что мне потом делать? Таких как вы еще будет много… Как, вы немного пришли в себя?
- Какой чудесный напиток! Где вы говорите его делают?
- Я же вам говорил, в Райских кущах. И если нам удастся выиграть сегодня процесс, то вы сможете его вкушать там беспрепятственно. Еще там по желанию выдают или арфу или бубен.
- Для чего?
- Чтобы музицировать разумеется. Создателю нравятся музицирующие души. Но для этого нужно будет немного постараться. Хотя думаю с вами проблем не будет. Суд пройдет без сучка, без задоринки…
- Расскажите мне о каком суде вы говорите?
- Ну как о каком? Вы же умерли? Умерли. Сюда попали? Попали…
- А что это за место?
- Ну кто как его называет. Кто говорит что это преисподняя, кто еще как. Мне больше нравится место ожидания. Сюда все попадают сначала. Здесь всем дают адвоката, и назначают суд. А на суде уже принимают решение чего с тобой делать. Или вниз, жалеть себя и других, или вверх пить амброзию и музицировать.
- А мой суд когда? Сегодня. В этом месте всегда сегодня…
- А ты то кто?
- Ну что вы опять? Я адвокат.
- Но вы же не там не там.
- Ну да. Есть такое дело. Как говорила моя мама, Шлимазл, неудачник. Моя книга жизни потерялась. Я в концлагере помер. А те которые так замучены были несправедливо становятся адвокатами. Кому как ни нам, прошедшим столько мук при жизни иметь право оправдывать человеческие проступки. Да, молодой человек. Застрял я здесь и похоже навечно. Но тоже ничего. Зато я всех знаю и внизу и вверху.
- А там внизу ад?
- Ну так говорят. На самом деле там нет ни сковородок ни чертей. Есть правда один, который против воли Создателя решил построить свою вотчину. А как этот мир разделить? А вот никак. Теперь он там внизу вроде как главный.
- И что там происходит?
- Да ничего особенного. Воют. Им там постоянно кино показывают про то как наверху с титрами почему они не попали туда. Вот и воют. А что в комнате неслышно было?
- Ну да я слышал какие то голоса.
- Так это они и есть. Там тоже что-то вроде амброзии и арф. Только они называются водка и балалайка.
- А как проходит суд?
- Обыкновенно. Когда преставившийся готов, его приводят к воротам. Петр, ну тот который по эту сторону ворот вроде как главный открывает книгу жизни и читает.
- Что все читает?
- Да нет. Тут ни у кого терпения не хватит. Читает только самое интересное. Самое противное что ему покажется. А подсудимый, то есть его адвокат, за него оправдывается. Бывает иногда очень интересно. Да не бойтесь вы так. Юношеский онанизм не обсуждается. Также как воровство по необходимости и даже убийство по случайности. Пошутить на эту тему конечно может. Тоже ведь человек.
- А я уж переживать начал.
- Но вы то ведь никого не убивали. С барышнями бывало, да и по шалости зубную щетку из магазина утащить. Нечего вам переживать. Пройдете вы ворота. Потом же про меня не забудьте только. Мне то чего. Флягу- другую амброзии…
- А как узнать готов ли я к суду?
- Да позовут вас. Им там все виднее. Хотя не понимаю почему.

А потом они еще долго болтали. Михаил все норовил рассказать какую-то скобрезную историю из своей бурной молодости. А Антон думал о своем делая вид что очень внимательно слушал. Сколько времени прошло… Пожалуй нисколько. Не было тут времени вовсе...


(с) Antti

serg.2
20.09.2009, 22:06
Девятый день, продолжение.

А потом за ними пришли. Какой то здоровенный афро кто-то в белом балахоне на манер КуКлуксКлана. Грянул гонг афро кто-то гаркнул что-то неразборчивое и их повели по коридору к выходу. Коридор был не то что не длинный, казалось что выход сам приближался навстречу идущим. Прямо как в фильмах. Сияющее нечто заполняло пространство в конце коридора настолько что кроме ослепительного света ничего не было видно. А потом они вышли на небольшую площадь перед воротами. Ворота были огромными. Уходящие в туман ажурной вязью кованной стали поверх массивных шоколадного цвета дубовых досок. Ворота стояли сами по себе. Никакой ограды не было. Туман справа и туман слева.

У ворот стояли такие же темнокожие стражники с пылающими мечами на изготовку.
- Кто это,- тихо спросил Антон
- А, это ангелы,- в полный голос ответил Михаил,- не бойся при них говорить, они все равно ничего не понимают в человеческой речи.
- А почему они черные?
- Ну это старая история. Знаешь ли, рядом с Создателем постоянно какое то сияние. Ну это или для того чтобы быть таинственным, или он и вправду не хочет своего лица никому показывать, чтобы с него образов не рисовали. В общем ангелы в начале были белые, как на рисунках их изображают. А потом загорели. Текли века от сотворения, и этот загар так и прилип к ним навечно. Вот и ходят как чумазые.
- А почему они не понимают человеческую речь?
- Да просто для того чтобы такие как ты по пьяной голове сюда попавшие, не дразнили их своей руганью.
- Я ругался когда сюда попал?
- А тебе не говорили? Ругался как сапожник. Я сначала когда услышал, подумал что снова какой то моряк попал. Тут бывают частенько. Кого в драке порежут, а то и целой коммандой во главе с капитаном. Так они от шока такие слова привратникам говорят, что если бы не ворота через которые звук не проходит, то небеса бы в трубочку свернулись. А ангелы, они хоть и бесполые, но у некоторых нервишки за тысячелетия стояния при вратах поизносились. В былые времена, пока у них способность понимать людей не отобрали, рассказывают что они с мечами даже на землю приходили. Мертвые им наговорят гадостей. А что ты им сделаешь? Вот на живых и вымещали свой гнев. Характер то у них такой же как у Создателя. Крутого норова ребята. Почти у каждого народа на земле остались истории про эти набеги. Где города пожгут, где потоп устроят где голод или чуму какую. А потом все эти толпы, образовавшиеся в результате подобных походов стоят тут под воротами. А бюрократия как ты понимаешь здесь та еще. Пока по одному вызовут, пока книгу прочитают… Вот тогда и гостиницу построили, в которой мы встретились. А у ангелов отобрали возможность человеческую речь понимать. Теперь как кто лезет с руганью, того сразу в комнате запирают. А комнаты сами под человека подстраиваются. Обстановка там и все такое… Ну чтобы и комфортно было ждать ну и чтобы не расслаблялся.
- У меня был холодильник и кефир в нем.
- Вот и я о том же. Кому кефир, кому воды, кому еще чего подсунут чтобы легче было.
Тут провожатый что-то проорал и открылась маленькая калитка в воротах. Оттуда вышел пожилой мужчина среднего роста.
- Ну что, уважаемый,- он обращался явно к Антону,- начнем потихоньку. Или как вы там на земле сейчас говорите.
- Вздрогнули,- непроизвольно ответил Антон.
- Я Петр. Ну или апостол Петр. Еще меня называют первым Папой, только я этого не люблю. Просто Петр будет приятнее. А вот и ваша книжица,- непонятно откуда Петр достал книгу, натянул на нос круглые очки в тонкой оправе и принялся листать…

Перечень разнообразных грехов, грешков и просто шалостей, выуженный Петром был внушительным. Михаил зря успокаивал Антона по поводу юношеского онанизма. Петр выудил и ее. Оправдывал Антона действительно Михаил. Сам Антон стоял как в оцепенении не в силах проронить не слова . Большинство оправданий было типа, С кем не бывает, почтеннейший господин судья. И как ни странно оправдание принималось. От списка маникюрными ножницами отрезалась очередная полоска бумаги с очередным грехом и не успев долететь до земли сгорала даже без пепла.
- А вот скажите мне любезнейший, чем вы можете оправдать недописанный роман? недолюбленную жену и недостроенный дом?
- Так не было у подсудимого дома, и жена ушла давно. И роман он дописал. У него встреча с издателем должна была случиться, а он вот к нам попал.
- Ай-яй яй… Выходит что и не сделали вы ничего такого выдающегося! А я уже и с Тарковским здесь договорился что по роману этого самого Антона нужно срочно снять фильм. А то сюжет больно интересный. Да… Роман то на самом деле не дописан. Там троеточие в конце. И никак не допишется.
- Позвольте, господин судья, для того чтобы дописать, такое сильное пережить нужно.
- Да. Незадача… Что скажете Антон Николаевич? Что делать то будем?
- Отпустите меня назад,- Уста Антона внезапно разомкнулись. И действие амброзии резко закончилось. Пропало чувство безмятежного покоя и пришел липкий страх.,- У меня встреча с издателем, нельзя мне умирать.
- Никуда я вас не могу отправить, - Петр с хлопком закрыл книгу, - вниз, ничего вы такого не сотворили, да и вверх вы тоже недотягиваете. Отправляйтесь обратно. У вас есть девять дней. Допишите свой роман как положено, потом и поглядим. А еще… Не забудьте дожить уже что ли...
Петр поклонился, повернулся и скрылся за калиткой.
Антон взглянул на Михаила.
- А что… Бывает. Я вот помню был тут один прохожий. Раза три его судили, все никак не могли определить. Все на землю отпускали. Так поди и живет сейчас где то в тибетских горах. Волосами оброс. Говорят стал Снежным человеком. Никакой он был, понимаешь? Вообще никакой. Так вот за третьим разом отправили его насовсем. Мается видать сильно. Идите домой Антон. Решение вы слышали. Доживите уже что-ли...



(с) Antti

serg.2
09.10.2009, 12:10
Синий фургон.

Утро выдалось туманным и уже по настоящему теплым. Синий фургон бесшумно скользил по пустынным улицам, выныривая, и снова исчезая в густой влажной пелене.
Сегодня я впервые на дежурстве.

Так странно. Предметы теряют свою привычную форму, становятся загадочными и незнакомыми. Стираются четкие грани. Те, которые мешают видеть. Не просто смотреть - это могут все. А именно видеть. Что-то кроме.
Первый шаг – наблюдать. Идеальное время для созерцания это ночь. Ночью можно увидеть мир таким, какой он есть. Настоящим, не искаженным иллюзией света и определенности. Но только для себя. А туман, он сродни ночи. Серо-белый клубок, искажающий уродливое здание реальности. И простейший способ для того, кто хочет глянуть сквозь. Конечно, это возможно и днем, но слишком уж много подсказок дают лучи первого .
Хотя зачем это людям? Особенно сегодня, когда у них выходной. Очередной праздник в честь очередного Бога. Часть из них искренне верит в него, другая - притворяется. Большинству же, как всегда, все равно. Главное, чтобы не вторгались в их маленький мирок. Пусть тесный и душный, но зато свой. Тонкая скорлупка, жалкое подобие защиты от чего-то большого и вечного.
И постоянный крик, до хрипоты в горле – Я есть! Я нужен! Я живу!
В такие дни он громче, чем обычно, пытается заглушить голос одиночества. Щемящего, саднящего, убиваемого всевозможными способами. Но все равно оживающего в толпе. Среди множества таких же людей с двойным дном, балансирующих между уверенностью и страхом. Они боятся остаться наедине с собой, оборвать тонкую ниточку. Паутинку между душой и жизнью, той, что кипит за окном…

- Они действительно боятся. И это естественно. Ветер рождает волны в море и гнет траву к земле. Но разве это значит, что море ничтожно, а трава боится ветра? Да и сам ты, давно ли поборол это? – голос Айхо, как всегда спокойный и немного отстраненный, прервал мои размышления.
Я словил на себе взгляд Старшего, и почувствовал, как розовая краска простейшей эмоции заливает лицо. Он читает мои мысли, как открытую книгу, особо не напрягаясь. Значит, во мне действительно еще живет часть человеческой души. А я рассуждаю так, словно считаю себя высшим существом. Наверное, я смешон в своих избитых истинах, да и не уверен я вовсе, что по праву занимаю это место в синем фургоне. Не могу без эмоций относиться к ним. Люди, все они трусливые и тщеславные… Черт, а ведь Айхо наверняка продолжает отслеживать нить моих мыслей. Ну и ладно, не могу же я перестать думать.
Точно соглашаясь со мной, Старший замолк. А когда через минуту продолжил, то мне показалось, что голос его стал мягче.
- Сегодня будет тяжелый день. День, когда большинство людей окажутся предоставленными себе и смогут получше рассмотреть свои мысли в зеркале одиночества. Отражение многим не понравится и паутинка связи с большим миром обязательно разорвется. С тем, чтобы завтра возникнуть вновь. И заискриться в лучах сиюминутного солнца... – вдруг его речь прервал мелодичный звон. Словно множество маленьких звоночков вплели нити своих голосов в полотно тишины. А может, хрустальный шар разбился на тысячи осколков…
- Или не возникнуть уже никогда. Как сейчас. Посмотри на зеркало импульсов. Что скажешь? – похоже, Айхо решил проверить мои способности.
Что ж, попробуем. Я взглянул на прозрачную поверхность зеркала. Неприметное до этого красное пятнышко расплывалось, образуя беспорядочные ломаные узоры. Я вгляделся.
- Девушка, молодая. В мае было бы двадцать. Это произошло несколько минут назад. – я вопросительно посмотрел на Старшего. Айхо кивнул.
- Сможешь сориентироваться без сканера пространства?
- Думаю, что да.
- Тогда выезжаем!
Я прощупал серую нить канала, ведущего к нужному месту, и съехал с дороги.
Каналы никогда не совпадают с асфальтными шоссе. Они ведут прямо к цели, не огибая ее. Не создавая чужих маршрутов. Ничего лишнего, только путь.
Вокруг замелькали бетонные глыбы высотных скворечников. Фургон летел сквозь, разрывая вокруг себя пространство, на долю секунды обнажая стандартные внутренности холодных лабиринтов сооружений, называемых домами. Лабиринтов, потому что большинство людей заблудилось в них по собственному желанию. И навсегда.
Вскоре я остановил фургон возле одного из высотных домов, очевидно недавно построенного. Его стены еще не успели поблекнуть, а чахлые деревья-карлики под окнами явно не желали тут приживаться.
Я не ошибся с выбором канала. Возле одного из подъездов уже стояла милицейская машина. Люди обступили фигуру, замершую на земле.
- Наши вечные спутники. – Айхо грустно улыбнулся. – Что-то быстро они сегодня. Обычно приезжают позже, когда наша миссия уже завершена.
Мы просочились сквозь собравшуюся вокруг толпу. Конечно, нас никто не видит. Но все же люди что-то чувствуют. Толпа неосознанно раздвинулась, пропуская нас к месту. Почему-то картина чужой смерти всегда вызывает повышенный интерес, в то время как чужая жизнь обычно оставляет равнодушной. Наверное, притягивает ощущение произошедшей перемены, трансформации жизни во что-то другое, неизвестное и пугающее. Чуждое этому миру.
На земле лежало тело девушки, той самой, которую отразило зеркало. Шея неестественно вывернута, руки поджаты под себя. Изо рта струился алый ручеек.
- На шестом она жила, в пятьдесят первой. – старушка в светлом платочке нехотя отвечала на стандартные вопросы милиционера.
- Сама, сама, только кот у нее был. Большой, рыжий такой. Все по двору шастал. Где родные - не знаю. Квартира то не ее, снимала, значит.
- Да, это я ее нашла. – старушка замолчала, и зачем то добавила, - первая. Только не шевелилась она уже. А выпрыгнула из своего окна – вон оно, открытое до сих пор.
- Почему, не знаю. Объелась, наверное, какой то дряни. Мой внучек тоже…- но милиционер не стал слушать историю про внучка и перешел к следующему соседу.
- Так и собираешься глазеть по сторонам? А у нас, между прочим, уйма работы. – Айхо уже что-то выискивал среди редкой молодой травы и белесых окурков. – присоединяйся!
- И не обращай внимание на окружающих. Для них – это всего лишь зрелище. Присмотрись к настоящему пространству.
Я вгляделся и увидел. Не сразу правда. Но чем тусклее становился многолюдный двор, тем явственнее они проступали сквозь желтые клочья тумана.
Осколки. Еще теплые, они пульсировали, продолжая источать последние лучи жизни.
Короткой и несчастливой, по человеческим меркам.
- Нужно собрать их. Может, получится... Должно получиться!
Осколки нестерпимо жгли кожу, а руки покрылись глубокими порезами от острых зазубрин, и непрерывно саднили.
- Чужая боль. Только на ощупь. – в полголоса проговорил Айхо.
- В каждом из них – маленький кусочек жизни. Только присмотрись по внимательнее.

Я взял в руки крупный треугольный осколок, и он вспыхнул, отражая кусочек жизни.

Маленькая девочка сидит у окна. И ждет. Как всегда ждет. Неужели наступил этот день? Бабушка сказала, что сегодня приедет мама. Прошло уже три года с тех пор, как она уехала. Практически сразу после того, как папы не стало. Уехала куда то далеко, может быть, даже за границу, зарабатывать деньги. Иногда, она присылала немного, и тогда в старой квартирке начинался праздник. На время забывались и ее болезнь , и маленькая бабушкина пенсия. Устраивался маленький пир. А еще, вспыхивал огонек радости.
Она не забыта, мама помнит о ней.
Дверь открылась и вошла бабушка, с конвертом в руках. Сколько раз за вечер они перечитали этот белый лист, исписанный неровным почерком! Мама писала, что выходит замуж. И обязательно заберет их к себе. Нужно только подождать.
И они ждали. Бабушка сколько могла, хранила этот теплый огонек. Каждое утро в комнату проникал светлый лучик надежды. За день он блек и уменьшался, а к вечеру и вовсе пропадал. А однажды утром лучик заблудился и не пришел.
Прошел год. За ним еще один. И еще… Мама так и не появилась.
Не нужна. Значит, она не нужна. Мама отказалась от нее.
Значит вот откуда этот осколок.
Позднее, после смерти бабушки, единственного близкого человека, она нашла последнее письмо от мамы.
« …Вы должны понять. У меня другая семья, другая жизнь. А она так привыкла к вам. Вы не волнуйтесь, я буду помогать …»
И действительно. Теперь она это понимает.
Зачем маме старая свекровь и больная дочь?
Болезнь обнаружилось не сразу…только через несколько лет, когда оказалось, что она отстает в развитии от других детей. А еще - не может ходить. Мама не хотела в это поверить.
Вечером, когда бабушка приходила с работы, они спускались во двор и сидели на скамейке. Темнота скрывала внешнюю ущербность, и она наслаждалась прямоугольником темного неба, накрывавшего колодец домов. А еще, она училась ходить. Точнее передвигаться. Сама, без помощи бабушки. Далекие звезды освещали дорожку, изрисованную мелом, и ей иногда казалось, что где-то там есть и ее звездочка. Нужно только суметь отыскать ее. И тогда все переменится.

А вот еще осколок, его острые края мерцают розоватым светом. А сам он похож на сердце, вытесанное из стекла.

- Ты что, действительно думала, что у нас что-то может быть? Я с тобой общаюсь только из жалости. Слышишь? Из жалости! – его красивое лицо сейчас исказилось, и гнев вытеснил мягкий блеск глаз, который так привлекал ее. – И перестань за мной ходить. Ребята уже смеются.
- Ты стесняешься меня?
- Да. Если хочешь – стесняюсь. Все думают, что я не могу себе найти нормальную девушку, а не такую… - он не договорил.
Она не заплакала. И ничего не ответила. Просто отвернулась, когда он выходил из квартиры.
Этому человеку она отдала часть своей души, а он так легко выбросил ее.
Как ненужный хлам.
Не нужна. Она ему не нужна.

Несколько округлых осколков, чем-то похожих. Вязкая, темная глубина притаилась внутри.

Она уходила не сразу. Сначала искала убежище в пещерах иллюзий, чужих мирах, красивых и ярких. Мирах, где благородство не пустой звук, а жалкая форма не калечит глубокое содержание. Мирах несбывшихся грез и чужих звезд.
Фильмы, книги, виртуальная жизнь. И с каждым шагом, сделанным туда, ей все меньше хотелось возвращаться обратно. Уж слишком разительный контраст, резкая смена целительных полутонов и недоговоренностей на изломы существующих правил. Тех, которые люди почему-то называют настоящей жизнью. Жестокость, равнодушие, обман, бессмысленность гораздо легче впитываются в застывшем монолите обществе.
Обреченность на вечную гонку. В никуда и ни зачем.
Были и химические миры. Они тоже изменяли невыносимую реальность, вплетая в нее удивительные образы. Но ей они не подошли. Собственные мысли, искаженные инородными веществами, оказались еще страшнее. Эффект быстро исчезал, а возникающие образы становились от раза к разу все никчемнее.

Ей стала все чаще приходить в голову одна и та же мысль.
Зачем куда то убегать, чтобы потом возвратиться? Зачем искать то, чего просто нет?
Как стать нужной этому миру, если он не нужен тебе? Никто в нем.
Может, легче просто уйти?
Насовсем.

- Давай посмотрим, что ты насобирал. – В тоне Старшего мне почудилась насмешливая нотка.- Складывай их сюда. – Он подставил ладони.
- Ты выбрал самые яркие осколки. Те, что режут глаза. А я собрал остальные. Теперь, самое сложное. Соединить их. Это куда больнее, чем собирать.
Он приблизил руки к лицу и закрыл глаза.
- Накрой мои ладони своими. – Я прикоснулся к осколкам и почувствовал, как они зашевелились, соединяясь в нечто единое.
- А теперь забирай! – Я отнял ладони, и в ту же секунду Айхо вдохнул в шевелящуюся угловатую массу новую жизнь. Его лицо перекосила судорога, волна неведомой мне боли накрыла прозрачную фигуру.
Но в его руках засияло чудо. Тысячи разноцветных граней одновременно вспыхнули, превращая маленький шарик в настоящее солнце.
Настолько неожиданно, что я ослеп. Но только на минуту.
А когда зрение восстановилось, шар уже почти исчез, растворившись в весеннем небе.
- Что с ней будет дальше?
- Сейчас ее заберут в морг. – Я обернулся и увидел, как санитары перекладывают тело на носилки.
- А с тем хрустальным клубком, который ты окрестил шаром жизни… - Айхо сделал паузу. Он снова читал мои мысли, но мне уже не было до этого дела. – С ним… не знаю. Этого никто не знает. Главное, что он продолжает быть.
Я закрыл глаза.
- Мне кажется, что он станет частью облака, парящего над бушующим океаном. И прольется на его воды грозовым майским дождем. Чтобы изумрудной волной промчаться к берегу, и усеять песчаный пляж прозрачными брызгами.
А когда снова открыл их, то встретил удивленный взгляд Айхо.
- Возможно, ты и прав…- он замолчал.
- Но нам нужно торопиться. По-моему, появился новый импульс..

Продолжение грядет.
(с) Наив

serg.2
15.10.2009, 16:11
Ну и смурная погодка. Наверху тучи, будто серой ватой обложили горло больного. Под ногами снежно-водяная каша. Ненавижу февраль.
Ну вот, наконец, и дом.
Он шагнул в подъезд. Черт, опять лифт не работает!.. После дежурства тащись теперь на свой девятый. Каждую неделю ломается. И никаких тебе объявлений типа: извините, граждане, с лифтом случилось то-то и то-то, починим такого-то числа, целуем, ваш жэк. Ненавижу наш жэк. У кого бы купить пистолет и буквально одну обойму? И с мастерами поговорить по душам. Эх... Когда-то, чтобы сберечь нервы и деньги, он научился сам менять прокладки в кранах. Розетки и выключатели. Снимать и вешать люстры. Теперь в лифтмеханики идти, что ли?
А что. Бросить к чертям эту кошмарную работу. Когда лица пациентов сливаются в одно. И день за днем приходит одно и то же ненавистное существо с одними и теми же вопросами. И паразитирует на тебе. На твоей готовности помочь.
Ненавижу свою работу.
Когда-то он яростно мечтал всех спасти. Наивно и безнадежно романтично верил, что человечество нуждается в его способностях. Ага, конечно. Разбежалось оно. Уже лет пять после интернатуры вкалываешь с утра до вечера. А человечество что-то не меняется.
– Дядь Шура, здрасти, – пропищало под ногами.
Он присмотрелся. На площадке восьмого этажа в тусклом свете лампочки еле виднелась девочка лет семи. Она сидела на цементном полу, прислонившись к истерзанной двери без замка.
– Здравствуй, Аня, – вздохнул он. – Что, снова мамка выгнала?
Маленькое, какое-то мышиное личико Ани искривилось.
– Снова, – сказала она, готовясь заплакать.
Давно он не сталкивался с этой семейкой. Мать Наталья – алкоголичка. Запойная. Каждые три-четыре месяца что-то устраивает: то пожар местного значения, то потоп. Мужа нет, естественно – так, алкаши приходящие. Дочь регулярно выгоняет...
– Ладно, – вздохнул он устало. – Поднимайся, пошли внутрь. Поговорю с мамкой.
Он протянул Ане руку, взял грязноватую маленькую ладошку. Она с трудом поднялась, покачнулась, ухватилась за его куртку.
– Что такое? – спросил он, глядя на ее разъезжающиеся ноги.
Аня отвернула мордочку. Он взял ее за плечи.
– Да ничего, дядь Шур. Мамка вдарила ногой по попе...
– Что?! Когда?
– А-а... Давно. Ноги болят. И ходить почти не могу. Она теперь в магазин соседку просит...
Это было принято в их семейке – безумные драки и столь же безумные примирения. Все членовредительства быстро забывались. Травмы заживали мгновенно, в доме никогда не было аптечки с лекарствами, не затесалось даже элементарного йода или зеленки с бинтом, чему Шура поразился еще в прошлые вынужденно-врачебные посещения соседей. Но делать из ребенка калеку... Ну что же это, а? Что за гадство такое!..
Он решительно дернул на себя хлипкую дверь. Изувечу поганую сволочь... Он уже успел позабыть убогую комнатенку и поморщился. Хотя в начале своей докторской карьеры на скорой помощи ему пришлось повидать всякое. Обои цвета давленых клопов, железная кровать. Повсюду громоздятся кучи старых тряпок, вместо стола и стульев грязные ящики из-под бананов. Стены пропитаны смесью запаха давно не мытых тел, дешевых сигарет, перегара и застарелой еды на тарелках. Культурные слои, первобытные люди...
– О, – высоким резким голосом проблеяла Наталья, внезапно увидев Аню и соседа. – Твою мать! У нас компания, нах! Эт классно! Будем! – ик! – гулять! Зашибись! Ну? Чего стоишь? – обратилась она к Шуре.
Она сидела на куче рванья в несвежей линялой футболке и джинсах. Одутловатое испитое лицо ее с жирными грязно-рыжими волосами ничем не напоминало женское. Пьянчужка как-то боком, слегка скрючившись, переползла на ящик, закурила чинарик, выковыряв его из объедков на немытой тарелке.
Шура повел себя неожиданно. Он улыбнулся и громко, даже весело воскликнул:
– Ну конечно, будем гулять, если хочешь!
– Вот это свой человек, блин! – просияла Наталья и вскочила. – Так что, в магазин, нах? Или с собой принес?
– Да какая разница, – в тон ей приговаривал Шура, приближаясь и беря соседку за плечи, – что с собой, что в магазин, лишь бы человек был хороший и компания веселая!
Он болтал ерунду, что придется, лишь бы в той же тональности и в том же ритме, ища глаза Натальи и никак не попадая взглядом в заплывший взгляд. Полная разруха у нас в этом сереньком веществе. Нейроны и рады бы нести информацию, а куда? Деградация. Ну давай, какая же ты неподатливая... Темная, несчастная, погубленная душа. Какая разница, отчего ты погублена? Знала бы ты, сколько таких же попадает в эту ловушку – в серую жизнь добавляется наркотик, кажущийся легким, и грань перейдена. Женский алкоголизм страшнее мужского, у женщины неприкосновенный мозговой генофонд уничтожается в первую очередь. И тогда катастрофа. Но Наталью она настигнет еще раньше. Панкреа взбунтовалась, то-то ее так крючит...
Есть! Он поймал волну, и через секунду алкоголичка уже оседала в его руках. Он посадил ее на какой-то качнувшийся ящик, привалил к стене. Провел ладонями над грудиной. Да, вот здесь очаг, где поджелудка... Интересно, сколько ей осталось... Бедная девочка!
Он оглянулся. Аня сидела в углу, уставив на него испуганную мордочку.
– Не бойся. Она теперь поспит, и ей будет легче, – сказал он. «Только вот надолго ли?»
– Вы ей животик полечили, да? – прошептала Аня. – У нее животик болит...
– Пошли ко мне.
Он подхватил на руки невесомого худого ребенка и через минуту зашел с ней в свою квартиру. Включил телевизор, усадил в кресло. В ванной долго отмывал лицо и руки... Вернулся, сел рядом на диван. По телевизору шел рекламный ролик очередного водочного бренда. Поджарый голый мужик заливал спиртным свою спину. Шрамы от отрезанных крыльев дезинфицирует, догадался Шура. Падший ангел. Ерунда какая.
– А ну, дай ноги пощупаю, – сказал он. – Да не бойся!..
Аня смотрела на него с восхищением и ужасом.
– Я не боюсь... Вы меня полечите, как маму?
Догадливое дитя. Надо попробовать... Функциональных нарушений никаких, нервы работают, кости и связки целы. Только в подсознании зафиксировалась травма, впечатался страх. И с тех пор оно, трусливое подсознание, боится ноги нагружать. Поврежденное уже давно зажило, а страх не пускает. Бывает.
– Да, Анюта. Это просто. Смотри мне в глаза. Ты сейчас заснешь, я с тобой поговорю, а потом ты проснешься бодрой и посвежевшей. И ноги болеть не будут.
К концу этой фразы глазки Ани остекленели, веки опустились, нижняя челюсть расслабленно отвисла, стал виден щербатый рот. Ты смотри, как быстро поплыла!.. Ну конечно, вероготовность большая, она же видела, что он делал с Натальей...
– Тебе тепло и уютно, волны покоя качают тело. В голове легкий приятный туман, ты четко слышишь мой голос, ловишь каждое слово, веришь каждому слову...
Голос Шуры и даже тембр его гипнотически убаюкивал. А он ровно и размеренно продолжал:
– Ты можешь двигаться и двигаешься легко и свободно. Играешь и носишься, как жеребенок, как котенок, как щеночек. Можешь повсюду лазить, как обезьянка. Ты чувствуешь при этом легкость и радость, любопытство и веселье. Ты смело ходишь, бегаешь и прыгаешь в хорошем настроении. Веришь в свои силы. Ты знаешь, что всё в порядке, и будет в полном порядке. Твоя спина давно зажила, она крепкая и сильная. Ноги твои несут тебя сами, куда тебе захочется и нужно попасть, а ты любишь их и радуешься своей с ними дружбе... Теперь на счет три ты спокойно, неторопливо проснешься. Раз... два... три.
Аня открыла глаза, оглянулась, зашевелилась.
– Ну? – нетерпеливо спросил он.
Девочка сперва осторожно, потом смелее прошлась. Подбежала к окну. Подпрыгнула.
– Не болит, – ясным голосом сказала она. – Ура!
Он улыбнулся.
– Вот и хорошо. А теперь мыть руки. Есть хочешь?
Аня захлопала в ладоши.
– Хочу-хочу-хочу! А можно не мыть руки?
– Нельзя, нехочуха.
– Ну пожа-а-а-алуйста, – привычно заныла девочка.
Шура на секунду задумался. Так...
– Тогда устроим аукцион-распродажу. Продаются грязные ладошки!
– Вот эти? – мгновенно включилась Аня. – Мои?
– Да. А они действительно грязные? Или так, чуть-чуть?
– Обижаете! Они такие грязные, что грязнее просто не бывает! А кто купит?
– Я. Предлагаю кусочек мыла. А ты торгуйся.
– Мало!
– И мочалку впридачу.
– Мало!
– Эх! Была не была! Предлагаю свой помазок для бритья!
– Ура! Согласна. Продаю.
– Погоди. А зачем мне, собственно, эти ладошки? Что я за них ухватился? Может, они ничего делать не умеют. И я их зря покупаю.
Аня запнулась.
– Я умею рисовать... Еще посуду могу помыть...
– Хорошо, – серьезно сказал Шура. – А умываться ладошки умеют? Никогда не поверю, что эти грязные-прегрязные ладошки умеют умываться. Если б они и вправду умели, я бы им подарил и помазок, и самое лучшее душистое мыло «Зеленое яблочко». Специально для ладошек.
– А вот я пойду и помою... Сама, – надулась Аня и отправилась в ванную комнату.
Ффух... Он сел в кресло. Устал с непривычки. Как давно это было... Жена, ребенок. Сборы по утрам в детсад. Веселая возня. Укладывание спать со сказками. Придумывание «звездного неба», когда фонариком светишь на потолок сквозь дуршлаг. Хрупкое счастье. И потом... Отпустил их отдыхать в Крым. Автокатастрофа под Пирятиным. Никто не выжил...

***
боль
***
шок
***
Вдох, выдох. Забыть. Спрятать поглубже.

Он открыл глаза. Аня стояла перед ним, смотрела серьезно.
– Дядь Шура...
– Что?
– Вы ангел?
– Какой такой ангел?
Она провела ладонью по его плечам.
– У вас там нету, как у этого дяди? Таких шрамов. Он себе крылья отрезал...
Он засмеялся.
– Не смотри больше по телевизору рекламу, Анечка. Давай поужинаем.
Они возились на кухне, весело выкладывали что-то из холодильника, весело бросали что-то на сковороду. Она останется одна, думал он. Скоро. И что? В детдом. Как всех. Или как эти, которые работают в метро, стоят с протянутой рукой, искусно клянчат. И потом деньги отдают хозяину-рабовладельцу.
Снова спасать? Никто не хочет быть спасенным. Как его пациенты. Приходить и мучить вопросами – да, самому напрячься – нет. Доктор, помогите мне воспользоваться вашими советами...
– Вот что, Анюта, – сказал он, прожевывая мясо. – Завтра мы с тобой и твоей мамой поедем ко мне в клинику. Положим ее, попробуем полечить. А ты у меня пока поживешь.
Аня опять смотрела на него с ужасом и восхищением. Ангел, только без крыльев, думала она.
А он думал: если не поедет Наталья, загипнотизирую к чертям собачьим. И силком потащу. Может, не все еще потеряно.
Я не хочу, чтобы погибала эта девочка.
Именно вот эта. По именя Аня.
Да, спасти всех нельзя. Все – это много и это никто. Вон их сколько, всяких общественных организаций, политических партий. Все кричат о лучшей жизни для всех. Так всегда было. Но ничего не меняется.
Потому что тот, кто хочет спасти всех, никого не спасет.
И сам не спасется.
Нет.
Можно спасти только того, кто рядом. Сосредоточиться на том, кто попал в твое поле зрения.
Если бы каждый так поступал, может, гадости в нашем мире было б поменьше.
И тогда, возможно, в конце концов кто-то окажется рядом с тобой.
И спасет тебя тоже.


(с) dinoza_yats

serg.2
11.02.2010, 10:00
Что-то я не вижу на улицах детей, катающихся на санках. Хотя в этом году и снега много, и мороз имеется... Странно.
В моем, уже довольно далеком, детстве санки были вещью абсолютно необходимой. Просто даже обязательной. Но где их взять? Не знаю, выпускала ли вообще тогда наша промышленность такой товар. Вероятнее всего, выпускала. Но до нашей улицы санки как-то не доезжали.
У кого-то оставались еще старые, родительские санки. Но таких счастливцев было чрезвычайно мало. Война, оккупация или эвакуация... До санок ли?
Ну и что делать?
Как что делать? Конечно санки! Вот мы и мастерили их, кто как мог. Причем, действительно готовили сани летом. На каникулах.
Какой материал наиболее необходим для такого производства? Конечно, дерево. То есть, доски. Где их взять? На стройке. Вернее, не на самой стройке, а от забора, ее ограждавшего.
Но... Дело в том, что это был не простой забор.
В дом, стоявший как раз напротив нашего дома, угодила бомба. И, наверное, не одна, ибо был он сильно-сильно разрушен. Что, кстати, не мешало нам излазить развалины вдоль и поперек. Но это другая история. А моя начинается с того, что дом стали отстраивать. И делали это пленные немцы и румыны. Их привозили по утрам на крытых машинах. Под охраной наших бойцов, конечно. Машины заезжали в ворота за дощатым забором. Когда ворота открывались, было видно, что за наружным забором есть еще один, внутренний из колючей проволоки. И вышки имелись. С автоматчиками.
Вечером пленных увозили. Соответственно уходила и охрана. Оставалось только несколько сторожей с двустволками. Как выяснилось, двустволки были заряжены солью.

Но выяснить это пришлось в процессе отступления от забора с выдранной доской в руках. Мало не показалось. Хотя сторож, в общем-то, промазал. Пострадала только небольшая часть ягодицы и икра. Ну, и штаны, естественно.
Родители днем были на работе. Но вечером-то они придут! И что увидят? Разодранные на заду короткие штаны – длинных у меня еще не было! – и приличные ссадины на икре. Икру я смазал йодом... Нет, сначала я, по совету опытных в этом деле ребят со двора, долго вымачивался в горячей воде. Отдельно, простите, попу, отдельно ногу. Пекло сначала неимоверно. Потом, вроде, полегчало... Часа через два.
Итак, икру я смазал йодом. Тоже пекло, но много-много слабей. Ту же операцию проделал с ягодицей. Опять испытания!
А штаны? Штаны я зашил!
Увы! Мама, придя с работы, сразу обратила внимание на плохо зашитые коричневыми нитками синие штаны.
– Опять? – спросила она, имея в виду, что это уже третьи штаны за последний месяц. О худшем она, пока, не догадывалась.
Я потупился и начал ковырять сандаликом пол.
– А что у тебя с ногой?
– Поцарапался...
Тут полагалось зареветь, чтоб мама пожалела и прекратила допрос. Но взрослые не ревут, а я этой осенью уже собирался, правда, неохотно, идти в первый класс. Так что пришлось терпеливо выслушать все мамины упреки.
Но тут пришел папа. Естественно, кроме того, что я порвал новые штаны и разодрал ногу, он узнал еще и о том, что мало и плохо занимается моим воспитанием. Конечно, ничего нового.
Выпустив пар, мама решила зашить «по-человечески» мои штаны и потребовала их снять. Я же настаивал на том, чтоб текущий ремонт был произведен прямо на мне. Мама принялась стягивать с меня штаны, а я сопротивлялся. На шум вышел из второй комнаты папа. Как раз в это время мама заметила огромное коричневое пятно у меня на попе. Йод-то я мазал щедро.
– Что это? – схватилась она за сердце.
Папа подошел, папа посмотрел, папа подал мне знак молчать.
– Опять футбол? – громко спросил он.
Я кивнул...
– Ивушка! Поставь чайник! – попросил папа. Мама ушла на кухню.
– Кто? – спросил папа.
– Сторож...
– Где?
– На стройке напротив...
– За что?
– За доску.
– Зачем тебе доска?
– Для санок...
Папа порылся в стенном шкафу, достал молоток и гвозди и велел мне принести доску. Я принес ее с чердака.
– Пошли! – сказал папа.
Подойдя к воротам стройки, папа постучал. Через некоторое время показался тот самый сторож.
– Мой сын взял без спроса доску и сейчас прибьет ее на место! – сообщил папа. И добавил: – Если ты еще раз выстрелишь в ребенка, убью! – и показал сторожу наградной «Вальтер», к которому, если честно, я уже давно подбирался.
Сторож хотел, наверное, что-то сказать, но не мог и только глотал и глотал слюну.
– Пошли! – сказал папа.
Мы нашли место, где была оторвана доска, и я, кое-как, стал ее прибивать. Снизу еще, несмотря на то, что я пару раз «промазал» по пальцам, как-то получилось. А сверху...
– Я не достаю! – сообщил папе, надеясь на амнистию.
– Стань на табуретку! – посоветовал он.
– Тут нет...
– Возьми дома.
И я еще потащился домой за табуреткой...
– Будет тебе урок! – сказал папа, когда доска была кое-как прибита.
– Если бы у меня были санки, не понадобился бы твой урок! – буркнул я.
Папа промолчал.
Прошел месяц, другой, третий...
В ноябре пошел снег. Нет, не тот, первый, который тут же тает. А настоящий, густой и глубокий. Все вытащили свои санки и катались со смехом и визгом. Они разгонялись от угла, вспрыгивали в сани и катились, катились, катились аж до бани. А я стоял у ворот и мечтал, что кто-то даст покататься. И вдруг увидел папу. Он шел по Новиковскому мосту и тащил на веревочке санки. Настоящие заводские!
– На! – сказал папа и протянул мне веревочку.
Я много в жизни получал подарков. Так уж вышло. Но этот, наверное, был один из самых дорогих душе моей.
А планочки на тех санках были ярко-ярко-зеленные!
© albir

serg.2
12.02.2010, 09:58
Падая в облака.

Она прекрасна! Беспорядок темных волос и забавная пижама не портят ее, наоборот – этот утренний наряд даст фору всем макияжам и платьям от кутюр. Она улыбается, синие глаза загадочно смотрят на меня, она делает шаг назад, к двери, но руки ее протянуты ко мне, словно она зовет меня за собой. Знакомое, но давно забыто чувство… Как в детстве… Когда я делал свои первые шаги. Ощущение неизбежности счастья, и при этом опаска и неуверенность. И любопытство. Я делаю шаг к ней, но она отступает назад еще и еще. Дверь за ее спиной медленно открывается, я вижу летнее небо и вату облаков. Она делает еще шаг и, смеясь, падает в облако. Летит вниз и …
Я просыпаюсь. Опять. Опять эта странная девушка, утренний стояк и пробуждение на этом самом месте. Семь утра. Уже месяц я вижу этот сон. Вернее – кусок сна. Без начала и, что самое обидное, без окончания.

Открываю глаза. Идеально ровная скорлупа потолка. Слышу как соседка снизу, шаркая, идет в туалет. Щелчок выключателя. Стук опускаемого стульчака. Журчание. Я слышу звук струи, бьющей в керамику унитаза – сначала сильный, в одной тональности, затем слабее и слабее, вплоть до последней отчетливо слышимой капли. Соседка встает и выходит из туалета. Выключает свет, и я слышу удаляющееся шарканье. На смыв не нажала – не хочет, чтобы звук сливаемой воды разбудил ее толстого мужа-астматика.
Я убью этого дизайнера! Я заставлю этого педрилу Артурчика жить в моем расширенном санузле! Это он уговорил меня совместить туалет с ванной и увеличить за счет большого коридора. Теперь, по каким то удивительным акустическим законам, применимым исключительно к элитной шестнадцатиэтажке, все, что происходит под моим санузлом, я слышу словно у себя под ухом. Благо, мой этаж последний, и никто не срет мне еще и на голову.

Встаю и иду к кулеру. Нет кулера. Опять забыл. Ионыч убрал его три дня назад, обещал заменить, но вот все как-то…
Ионыч – это мой… Кто он мне? Все. Он моя семья. Родители. Тренер по рукопашному. Телохранитель. Помощник. Нянька, как он себя иногда называет.
Я иду к холодильнику, открываю и достаю бутылку «Эвиан».
Позвольте представиться. Я – Стефан. Нет, по паспорту я Олег Михайлович Стефанский. Но, для приятелей – Стефан. Мне тридцать семь и я обычный прожигатель жизни. Конечно, я работаю. У меня свой бизнес. Строю, продаю, сдаю в аренду. Сейчас строятся три объекта, два выставлены на продажу. Делами, в основном, занимается Ионыч. Балуюсь на Форексе, больше для удовольствия, но теперь развлечение стало приносить ощутимый доход.
Еще в детстве, в детдоме, я понял секрет успеха. Взрослые учили нас: надо трудиться и ты будешь уважаем и обеспечен. Бред! Когда все искали работу, я искал способы чтобы не работать. Как можно меньше работать при как можно большем результате. Я организовывал, подкупал, блефовал, спекулировал и выдумывал. Фантазия всегда была движущей силой в моей жизни. Люди с удовольствием включались в придуманную мной игру и даже благодарили меня, не замечая, что работают за меня и на меня. У меня же появлялись деньги и свободное время, потратить которые я мог на то, что мне нравилось. Я кайфарик, как выражается одна моя знакомая.
Вернее, был таковым до ближайшего времени. Если вы думаете, что праздность не может наскучить, вы ошибаетесь. Может. Более того, она из привычки однажды переходит в некую обязанность и постепенно перерастает в зависимость. Тебе необходимо подчиняться общим законам, и ты просто обязан быть праздным как твои так называемые друзья.
Я ненавижу зависимость. Именно поэтому я до сих пор не женат. По этой же причине я однажды бросил курить, почувствовав вдруг свою зависимость от «палочек смерти». Поэтому же я очень трезво отношусь к наркотикам. ( «Трезво к наркотикам». Почти скаламбурил.) Полгода назад решил отказаться от спиртного. Надоело. Как говорится, «бросил пить потому, что устал». Неинтересно. Но, «недобросил». Понял, что мне просто нравится вкус виски. Могу позволить себе стакан-два в день, не больше. Со льдом. И все! Должен же быть у меня хоть один недостаток? Правда, бывает, что надираюсь приблизительно раз в неделю. Или два. Так что, теперь я веду почти здоровый образ жизни. Почти.

Сорок пять минут физкультуры. Тренажеры и беговая дорожка. Именно физкультура, спорт приемлю только как зрелище. В душе рассматриваю себя в зеркало. Вполне в форме. Позавтракаю где-нибудь в городе.
Одеваюсь. Джинсы, майка, пиджак, легкие туфли. Ставлю квартиру на охрану и спускаюсь на лифте к подземной стоянке. Выезжаю за шлагбаум, посигналив знакомому охраннику.
Мерседес CLS мягко шуршит по асфальту. Я люблю эти машины, на них не едешь, а словно плывешь. Три сотни лошадей под капотом послушны моей воле, но я не тороплю их. Правду говорят: машины были созданы для тех, кто спешит, Мерседес – для тех, кто уже успел.
Поль Мариа со своим оркестром пытается поднять мне настроение. Что-то не так последнее время. Что-то со мной не так…
Телефон прерывает музыку, я включаю громкую связь. Ионыч на линии.
- Приветствую, шеф!
- Здорово, Ионыч. Как наши дела?
- Занимаюсь. Все под контролем. Не беспокойся.
- Я не беспокоюсь.
- Беспокоишься, я же вижу. Как сам?
- В машине.
- Это я знаю.
- Следишь? Решил по объектам проехаться. Скучно, засиделся. Может махнуть, куда на месячишко с телочкой, развеяться?
- Развеешься, Алик. Чуть позже. Не сейчас.
- Ионыч, может, объяснишь мне, в конце концов?!
- Объясню, не нервничай. Все под контролем, шеф.
- Ладно, конец связи…
Я стою в пробке и нервно барабаню пальцами по баранке руля. Чего я нервничаю, куда я спешу? Усмехаюсь, и неожиданно мой взгляд натыкается на рекламный щит. Не может быть! Я сижу, открыв рот, не обращая внимания на сигналы машин и крики водителей. Принимаю вправо, выхожу из машины и останавливаюсь, с удивлением уставившись на баннер. Это она! Девушка из моих снов! Она в той самой голубой пижаме парит, раскинув руки в небе среди белых облаков. «Взлети над реальностью!» - гласит слоган и ниже номер телефона, обилием двоек и семерок напоминающий многоглавое чудовище.
Наверное, я схожу с ума. На плакате Она. Не похожая, а именно та девушка из моих снов. Невероятно.

Секундочку! Я перестал верить в чудеса еще в детдомовском детстве, когда с Максом и Лехой, моими друзьями, мы увидели как после утренника пьяный Дед Мороз, оказавшийся завхозом Алексеичем, драл прямо на кухонном столе повариху тетю Лену. Но сейчас? О моих снах знает только Ионыч. Но, во-первых, я доверяю ему безоговорочно, во-вторых, зачем это ему? А, в-третьих, это ИМЕННО ОНА!
Я набираю двойки-семерки.
- «Взлети над реальностью», Кристина. Здравствуйте. Чем я могу вам помочь?
- Здрасте. Помочь? А чем занимается ваша… фирма?
Я чувствую, как девушка улыбается. Я почти вижу это!
- Помогаем нашим клиентам взлететь над реальностью, окунуться в другие миры, в фантазию, в сказку, если угодно…
- Где вы находитесь?
Она называет адрес. Это недалеко.
- Я сейчас буду.
- Мы ждем вас!
Я снова чувствую, как она улыбается. Я отключаюсь. Почти сразу же звонит Ионыч.
- Что у тебя шеф?
Рассказываю. Он слушает, иногда задавая вопросы. Это точно не его рук дело.
- Я должен съездить туда.
- Съезди. – неожиданно соглашается Ионыч. – Заодно и развеешься.
По указанному адресу тяжелая дверь без вывески. Я захожу внутрь и попадаю в полутемную прихожую с ресепцией. Пара кожаных кресел для посетителей и низкий массивный столик с какими-то глянцевыми журналами.
- Здравствуйте! Это вы звонили?
Я вздрагиваю от неожиданности, оглядываюсь.
- Извините, я вас напугала? Кристина.
- Здравствуйте. Стефан. А я вас знаю.
- Знаете? А, ну да – реклама…
- Да нет. Даже не знаю как и объяснить… Расскажите лучше, что тут у вас.
Она посетовала, что кончился кофе, предложила фитнес-чай. Ромашки-лютики. Я сидел, пил так называемый чай, слушая ее рассказ, и любовался ею, стараясь делать это по возможности не явно.
- Наша фирма основана недавно, но успешно развивается благодаря эксклюзивности предоставляемых услуг. Благодаря разработкам профессора Тертышного, наши клиенты могут совершить виртуальные путешествия по выбранным вами маршрутам. Методика сертифицирована, запатентована и совершенно безопасна. Посредством воздействия электромагнитными волнами на определенные участки мозга, мы превращаем ваши сокровенные фантазии и лучшие воспоминания в реальность. Конечно, виртуальную. Но поверьте мне, эффект полного присутствия. Возможны как индивидуальные, так и групповые путешествия…
- Групповые? Интересно. А по чьим фантазиям путешествуют в этих случаях?
- По общим. Это вроде коридоров с комнатами, где больше нравится, там и остаются. Или стены между комнатами убирают, совмещают фантазии.
- Как ванную с сортиром…
- Простите?
- Да нет, это я так… И почем удовольствие?
Кристина назвала цену. «Однако!», как говаривал незабвенный Ипполит Матвеевич. А что, почему бы и нет? Выбрать одну из моих многочисленных фантазий и окунуться с головой в сумасшедший мир Золотой лихорадки, гусарских кутежей в юном Петербурге, или Звездных экспедиций?! Развеюсь, выйду из этого дурацкого состояния нервной полудремы.
- Кристина, а вы со мной не хотите?
- С вами, Стефан, хоть на край Вселенной! – она улыбается очень знакомо.
- Я серьезно.
- Я тоже.
Она нравится мне все больше!
- Кристина, а … Не могли мы с вами раньше встречаться?
- Если только… Во сне!
Девушка подходит ко мне кладет свою руку на мою и как-то странно смотрит мне в глаза, будто погружая взгляд и всю себя внутрь меня. Как новосел заходит и осматривает новый дом, представляя: здесь вот я стол поставлю, а там полочку при…
- Здравствуйте, уважаемый!
Я словно очнулся ото сна. Я сижу все в том же кресле, рядом что-то записывает Кристина. Ко мне обращается, какой-то невысокий толстяк с внешностью Денни де Вито, одетый в белый медицинский халат.
- Позвольте представиться, профессор Тертышный Анзор Моисеевич.
- Стефан.
- Прекрасно! Ну-с, вы готовы?
- Готов? Да, пожалуй. А что для этого надо?
- Прежде всего – ваше желание! Конечно, отсутствие медицинских противопоказаний. Ну, это мы сейчас с Кристиночкой проверим.
- А деньги? У меня нет с собой такой суммы.
- Успокойтесь. Дорогой Стефан, поверьте мне, я неплохо разбираюсь в людях, от вас достаточно будет расписки. Кристиночка, пусть молодой человек напишет расписочку и проводите его в кабинет.
- Кровью? – я попытался пошутить, но судя по выражению лица Анзормоисеича, шутка не прошла.

В кабинете, похожем на кабинет стоматолога, но с мониторами, пробирками и велотренажером, меня усаживают в кресло. Меряют давление, берут кровь из вены, затем слушают (дышите-не дышите), потом облепляют всего какими-то присосками с проводами и заставляют полчаса крутить велотренажер.
- Ну, что же… - Анзормоисеич пялится в монитор. – В целом, неплохо. Брадикардия, блокада правой ножки, печень слегка… холестерин…утомляемость почти в норме…
- Нифигасе – неплохо! Наговорили столько.
- Не волнуйтесь, молодой человек, это обычное дело при вашем образе жизни. Даже неплохо. Сердце где-то слегка перегрузили, печеночку, выпиваете, обильная пища. Ничего, сейчас я дам вам выпить микстурку, так сказать – привинтивные меры. Хуже не будет.
Он дает мне выпить почти безвкусную жидкость из разового стаканчика. Уже допивая, я вдруг ловлю странный взгляд Кристины. Она как будто спохватывается и снова обворожительно улыбается. Что за хрень?
Профессор нахлобучивает мне на голову шлем наподобие мотоциклетного, закрывает стекло-забрало, в ушах начинает звучать тихая музыка в стиле «релакс», а на экране стекла начинают светиться какие-то звездочки, круги, спирали, ромбы… звезды…спирали…спи…спи…спи…

Я вижу себя пацаном. Мы с Лехой и Максом в нашей старой школе. Все собирают макулатуру. Кроме нас – детдомовских. Мы с друзьями сидим в школьном полуподвале, куда сносят всю макулатуру, и складываем ее в стопки, перевязывая затем бечевкой. Почему мы здесь? Ну, во-первых, собиратели из нас, детдомовцев, никакие. А во-вторых, мы опять что-то вытворили и это наше наказание.
Сизифов труд. Многие поколения пионеров сносят сюда бумагу, рапортуя о достижениях и получая грамоты. Но за все свое школьное детство я лишь однажды видел, как бортовой «ГАЗ» вывозил макулатуру и то, скорее всего, на свалку. Здесь, в огромном полуподвале бывшего купеческого дома, скопилось газет, журналов, книг на десятки таких машин. И десятки, таких как мы «залетчиков» разных поколений, связывали эти стопки.
А мне нравится! По-другому сюда не попадешь. А здесь столько всего интересного! Мы разбрелись по бумажным терриконам, изредка переговариваясь и комментируя наши находки. Я отложил себе подшивки старых журналов «Костер» и «Пионер», несколько книг и сейчас рассматриваю чьи-то старые фотографии. Какие-то люди в старых костюмах с широкими штанами, дети в коротких штанишках и дурацких панамках, военные в фуражках и буденовках… Интересно, где сейчас все эти люди? Живы ли? Чьи-то родные…
- Эй, Стефан! Лови! – мне по затылку не больно ударяет «Дневник агитатора», запущенный Лехой.
- Нифигасе! Получай! – я в ответку швыряю в него «Юного техника». – Макс! Вероломное нападение, выручай!
- Держись, Стефан! Открываю второй фронт! Захожу к фашикам с фланга!
Книги и журналы с шелестом летают под потолком. Довольно неприятно получить уголком твердой обложки! Мы с Максом загоняем Леху в угол, он орет:
- Пацаны, больно! Я книжками не кидал! Журналами!
- Получай журналами! – Я кидаю в него тяжелую стопку «Работницы» и «Крестьянки».
Леха катится вниз, скользя по журналам, и всей своей тушей ударяется в стенку, при этом выбивая спиной несколько кирпичей из кладки.
- Аааа! Кабан стенку сломал! Приколись, Макс!
- Чё вы ржете, придурки? Больно же…
- Пацаны, гляньте! Тут что-то есть. Портфель какой-то… Старинный…
Я вытаскиваю из пролома в стене небольшой, но довольно тяжелый саквояж темной кожи.
- Обана! И чё там?! Дай мне посмотреть!
- Тихо, руки! Сейчас открою. Если что – все на троих делим.
Я осторожно открываю замок саквояжа. Мы втроем заглядываем и вместе выдыхаем:
- Золото!!!
Так мы стали обладателями клада. Откуда он там взялся? Я не знаю. Может, с революции. Может, из немцев кто спрятал, удирая. Наверное, этот полуподвал вечно был завален всяким хламом и тот, кто это прятал, был уверен что здесь никто и никогда не найдет спрятанное. Он ошибся.
Там были золотые монеты, какие-то брошки с камнями, кольца, серьги, ожерелья и даже несколько небольших золотых слитков. Целое богатство, как в кино! И обладателями его вдруг стали трое тринадцатилетних детдомовцев.
- И что делать будем, пацаны?
- Нам двадцать пять проциков положено. По закону.
- Слышь, толстый, ты придурок?! По какому закону?
- Не, ну я слышал…
- Макс правильно говорит. Отберут все нафиг. Скажут – для детдома. Или для школы.
- Ага! А про нас в «Пионерской правде» напишут. «Три идиота сдали клад государству»!
- Точно! И фотографии наши. Весь детдом над нами ржать будет.
- Спрятать надо!
- Куда? Под кровати?
- Я знаю куда! Как в кино, «Однажды в Америке», помните?
- Точно! В камеру хранения! И раз в неделю проверять будем.
Мы поклялись молчать и поделить все, когда выйдем из детдома. Переложили все в старый портфель и отнесли на вокзал в автоматическую камеру хранения. Четыре года подряд, каждые выходные, ходили проверять, а когда пришли за портфелем после выпускного, камера оказалась пустой. Мы подрались прямо там, обвиняя друг друга в крысятничестве, попали в отделение, а оттуда разошлись поодиночке, чтобы больше никогда уже не встречаться…

- Он очухался!
Я открываю глаза. Где я, что со мной? Оглядываюсь – я дома. Как я сюда попал?
- Ну, здравствуй, Стефан. Вот и свиделись.
Опачки! Вот это встреча! Леха. Нифига не похудел. Макс. С лысиной.
- Пацаны? Вы откуда?
- От верблюда, Стефан. Что, не рад старым друзьям? А?
- Рад…
- Да ты что? Рад? Слышь, Лех, рад он! Что-то не видать радости-то…
- Я что-то не понял, Максим. Что за дела? Вы откуда нарисовались?
- Сейчас объясним – что, откуда. Я смотрю, ништяк ты устроился. Где рыжее, крыса?
- Что за предьявы?! Какое рыжее?!
- Сейчас ты все нам расскажешь! Стопудово тут прячешь. Я тебя знаю, ты в банк не понесешь. Леха, сделай телевизор погромче.
- Я ж говорил – по старой схеме надо. Нет, мудрят что-то…
- Пацаны, беспредел творите! Не при делах я! Да если даже и так было, что я двадцать лет хранил бы эти побрякушки?! Вы гоните?! Я б уже давно где-нибудь по Майами гулял!
- Э, гля – кто в телике! Это ж Сева. Федоров, помните? Чушок.
- Нифигасе! Точно он!
… убит неизвестными. Всеволод Федоров, миллионер, глава банка «Меркурий-финанс», так же известен как обладатель богатой коллекции старинных ювелирных изделий. Преступникам удалось скрыться. Следствие рассматривает версию, связанную с профессиональной деятельностью погибшего, а также с его коллекцией… - хорошо поставленным голосом выдал ведущий «Дежурной части».
- Прикинь, Сева Федоров – миллионер! Ты помнишь его по детдому, Леха? Мышь белая.
- Слышь, пацаны. А не наши ли цацки он коллекционировал?
- В натуре, Макс! Стефан дело говорит.
- Подожди, а как он узнать-то мог? Кто разболтал? Как узнал этот чмошник про рыжье?
- Ну да… Как?
- Да случайно мог! Он в детдоме спал неподалеку от нас, в столовке сидел рядом, да мало ли? Мог услышать где-то, проследить.
- Точно! Стопудово он. Макс, я помню, как крысенок этот рядом все время крутился. А после выпускного слинял сразу же. А мы тогда чуть не поубивали друг друга. А, пацаны?
- Тогда? Да вы сейчас меня чуть не замочили, друзья детства!
Через полчаса мы сидели и пили мой «Чивас». Макс с Лехой рассказывали, а я слушал. Вернее, рассказывал, в основном, Макс.
- Мы тогда разбежались после детдома… Я сильный зуб имел на вас, пацаны. Я был уверен, что кто-то из вас скрысил. Не мог же я знать, что этот судак белоглазый смог нас так развести. С Лехой мы на зоне встретились. Чуть не задушили друг друга…
Леха прикуривает новую сигарету от бычка, выдыхает дым и продолжает рассказ.
- Растащили нас тогда, а потом было время разобраться, что к чему. Понял я – не Леха это… Оставался ты, Стефан, уж извини. Мы с Лехой найти тебя решили, как откинемся. Там, на зоне с типом одним познакомились. Да ты видел его – Анзор Моисеевич. Он за наркоту сидел, лепила бывший. Он нас тогда и приколол, что у человека узнать можно все, что он скрывает, через гипноз. Особенно, если предварительно мозги наркотой расшевелить… Или препаратами, типа «сыворотки правды», как у цээрушников. Анзор знал, как все это забодяжить. Ты, в натуре, извини, Стефан. Не держи зла…
- Рассказывай дальше.
- Короче, я первый откинулся. Леха через полгода после меня. Я за это время нашел тебя. Следил, присматривался к твоей жизни. Кучеряво устроился, Стефан! Подскажешь, как так подняться?
- Башка, она для того чтобы думать ей, а не баланду по зонам хлебать.
- Да, ты всегда башковитый был. Дальше… Дальше я Леху с Анзором с зоны встретил. Ну, и решили мы выпытать у тебя… Анзор телку эту где-то надыбал. Гипнозом она балуется. Она на хате у тебя была два раза, ты не помнишь. Только не вышло у нее ничего. Теперь я понимаю почему. Но мы-то были уверены, что это ты! Решили второй способ попробовать. Вычислили, кто воду тебе для кулера привозит, стали бочонки тебе анзоровым зельем заряжать. Кабинет арендовали, плакат этот заказали… Бабок попали немерено. Думали - окупится. Анзор тебе бодяги своей дал хлебнуть, чтоб язык развязался, опять ничего не получилось. Тут я уже психанул, ва-банк пойти решил. Взяли тебя с Лехой и к тебе на хату. Консьержке сказали, что ты друзей детства встретил, ну и не подрасчитал с радости. Она нам насчет того, чтоб ты позвонил, с охраны снял, цынканула. Ты снял. Ну, вот и всё…
- Да… Вот и всё…
- Я же сказал, Стефан – извини. Непонятка вышла. Наш косяк.
- Непонятка! Да я чуть не крякнул от наркоты вашей! А здесь?! Да вы за малым пузо мне не выпотрошили! Или что вы там, утюгом меня жарить собирались?!
- Кто мог подумать? Долг за нами.
- В натуре, извини, Стефан…
- Долг? Знаете что, пацаны… Валите отсюда. Я за братьев вас считал своих. А теперь… Видеть вас не хочу.
Я захлопнул дверь за друзьями детства и сразу же набрал на мобильном номер Ионыча.
- Приезжай, они уехали.
Через двадцать минут Ионыч был у меня.
- Ну, как ты, шеф?
- Нормально. Даже понравилось. Адреналин. Только… А если бы они завалили меня?
- Не завалили бы. Всё было под контролем. Кулер только я не сразу вычислил.
- А девчонка?
- Девчонку эту я Анзору подсеял. Через общих знакомых. На ней в спектакле много завязано было. Она тебе с чаем средство дала, нейтрализующее анзорову «сыворотку». Она и про то, что тебя сюда повезли, мне позвонила. Надо же мне было знать, когда сюжетик этот с однокашником-миллионером вашим транслировать? Я знал, что они все это проглотят. Ну, а в целом как? А, шеф?
-Отлично! Ионыч, ты монстр! Круто ты придумал. С золотом хорошо на Севу перевел. И концы в воду. Эти бараны еще и виноваты остались.
- Может, вальнуть их все-таки? И никаких хлопот, голова болеть не будет.
- Нет, Ионыч. Пусть живут. Мне – золото, им жизнь. Их доля! Ха-ха!
- Как скажешь.
- А где сейчас Кристина? Пусть приедет. Хочу досмотреть, что там дальше во сне.

Выйдя от меня и спустившись на лифте к стоянке, Ионыч сел в джип.
- Ну, как он? – поинтересовалась с заднего сиденья Кристина.
- Нормально. Все сделал как надо. И дружки его пальчики оставили, которые вскоре очень нам пригодятся. И консьержка их видела, да и камеры зафиксировали. Это кино тоже нам может понадобиться. А как у тебя?
- Отлично. Он вполне управляем. Он, кажется, по-настоящему влюбился в меня.
- Это хорошо. Готовься к свадьбе, дочка! А потом мы повесим на него жмурика-банкира, а если выкрутится, то погибнет ужасной смертью от рук бывших друзей-детдомовца. Доказательства я подготовлю. Теперь езжай к нему. Будь аккуратней. Смотри, чтоб он не раскусил тебя.
- Не беспокойся, я же твоя дочь, папочка.
- Вот и он звонит. Где телефон? Куда я дел мобильный?! Где он?! Да где же он звонит, сука?!

* * * * * * * * * *
Назойливый звонок мобилы медленно вытаскивает меня из колодца сна. Ну, что за козлы?! Суббота же. Стопудово кто-то из кентов моих неугомонных. Точно. Макс.
- Здорово, Стефан! Ты чё, дрыхнешь еще?
- Макс, я удивляюсь на твое здоровье! Ты ж вчера больше всех выжрал. Тебе чего не спится, дураку? Выходной же…
- Стефан, сегодня ж футбол. Сходи в пивнарь к Анзору, забей места, а то меня Танюха со спиногрызами моими оставила, а Леха после смены. И стольник ему занеси, с прошлого раза заторчали. Братан, я бы сам сходил, ну ты ж знаешь Таньку. Сходи, а? А то мест не будет. – Макс тараторил в трубку как одноименный пулемет.
- Я не могу сегодня. Я на вечер с Кристинкой договорился. Придет в девять.
- Ну и ништяк, футбол как раз до «Времени», успеваешь. Ну, сходи, на тебя одна надежда. Ты друг или кто?
- Друг, я друг… Схожу сейчас, ладно.
- Вот! Славненько! Тогда в шесть у Анзора. Пока, братан!
- Пока…
Я встаю с кровати, на ощупь нахожу ногами старые тапки и мотаю башкой, пытаясь окончательно вернуться в реальность. Брррр, приснится же такое! Шлепаю по вытертому линолеуму на кухню, надеясь найти в холодильнике бутылку пива. Должна быть, помню.
По пути чуть не наступаю в кошачье дерьмо.
- Артур, пидорасина, ты когда научишься срать где положено?!
Котяра вчера просидел полдня без жратвы, теперь отомстил, скотина, и спрятался под шкаф.
Есть пиво! Открываю бутылку подвернувшейся под руку вилкой и делаю несколько больших глотков. Звучно отрыгиваю. Ффух! Жить хорошо!
Умываюсь, напяливаю майку, треники и выскакиваю во двор. Сосед Ионыч, весь в мазуте, как всегда, пытается вернуть к жизни своего «Москвиченка» - нашего с пацанами ровестника.
- Бог в помощь, Ионыч! Не надоело гиблое дело?
- Доктор сказал: жить будет. Лучше скажи, когда ты женишься, Алик?
- Скоро Ионыч, скоро!
Я иду по залитому солнцем двору в сторону пивнухи, и душа моя поёт. Субботний день обещает быть замечательным, и самое главное, замечательным будет вечер. Завтра Кристинка выходная и останется на ночь у меня. Она как всегда протянет ко мне руки, улыбнется и упадет спиной в разрисованные облачным небом подушки-простыни моей постели.
И я точно знаю, что будет дальше!


(с) Гусар

serg.2
24.07.2010, 20:25
История про Кошку и ее Человека


В пыльной Москве старый дом в два витражных окошка
Он был построен в какой-то там –надцатый век.
Рядом жила ослепительно-черная Кошка
Кошка, которую очень любил Человек.

Нет, не друзья. Кошка просто его замечала –.
Чуточку щурилась, будто смотрела на свет
Сердце стучало… Ах, как ее сердце мурчало!
Если, при встрече, он тихо шептал ей: «Привет»

Нет, не друзья. Кошка просто ему позволяла
Гладить себя. На колени садилась сама.
В парке однажды она с Человеком гуляла
Он вдруг упал. Ну а Кошка сошла вдруг с ума.

Выла соседка, сирена… Неслась неотложка.
Что же такое творилось у всех в голове?
Кошка молчала. Она не была его кошкой.
Просто так вышло, что… то был ее Человек.

Кошка ждала. Не спала, не пила и не ела.
Кротко ждала, когда в окнах появится свет.
Просто сидела. И даже слегка поседела.
Он ведь вернется, и тихо шепнет ей: «Привет»

В пыльной Москве старый дом в два витражных окошка
Минус семь жизней. И минус еще один век.
Он улыбнулся: «Ты правда ждала меня, Кошка?»
«Кошки не ждут…Глупый, глупый ты мой Человек»

© Copyright: Саша Бес, 2008