PDA

Просмотр полной версии : Серьезно о жизни



serg.2
23.02.2008, 22:47
Хорьковая история

С чего бы начать?
Да просто все... Как-то раз принес домой хорька. Даже не хорька, а хорёнка. Мелкий такой был, на ладони помещался. В результате оказалось - деффка. Супруга в ней души не чаяла, хотя по началу восприняла в штыки. Типа "воняют, и вообще...".
Ласковая и очень милая зверушка была наша Хорька. И не воняла вовсе, вопреки расхожему мнению. Хорьки, они вообще не пахнут особо. Могут вонюкнуть, при крайнем волнении. У них там железа особая есть, как у скунса. Но по сравнению с тем, как коты в ботинки ссут, это полная ерунда.
Но, так уж вышло, что наша Хорька померла. Заболела какой-то своей хорячьей болезнью, приползла в нашу комнату, посидела с нами, лизнула обоих и ушла. Потом нашел мертвой в ее гнездышке любимом... Похоронил, камешек сверху побольше положил, чтобы собаки не достали. Расстроился, конечно. А уж супруга - не приведи Господь! Депрессия и все такое.
Ну, что делать? Поехал на "птичку", датый за рулем, купил хорёнка-пацана. Жена, конечно, опять в штыки, понятное дело, но потом отвлеклась вроде, занятие нашлось. Хорь злой оказался, со зверофермы. Кусачий. А зубы у них острые и челюсти крепкие. Мне палец прокусил, жене губу, собаке нос. Но со временем прижился, стал очень домашним, ласковым. Терпением ведь всего можно добиться.

А вот потом... Потом все и случилось.
Я себя неважно чувствовал. Ну что-то уж совсем хреново. Давление скакало, таблетки не помогали. Ближе к вечеру вроде бы полегчало, и лег я спать. И странный какой-то сон был. Реальный очень. Моя старая квартира, я почему-то собираюсь в институт, из которого меня давным-давно отчислили "в сапоги" (я заочный заканчивал в результате). Выхожу из квартиры, закрываю дверь. Спускаюсь вниз по старой, давно не мытой лестнице, мельком читая надписи на стенах.
Потом стою на остановке около дома, жду троллейбус. Народу немного. Бабки какие-то, да солдатики стоят. Один подошел сигарету стрельнуть, я присмотрелся, да это пацан с моего взвода. Разговорились, как да чего, а я все вспомнить не могу, как его звать. Лицо знакомое, знал я его хорошо. Вместо штатной ушанки или берета - шерстяная шапочка у него на голове, как в Чечне носили. Их еще "пидорки" называли в мое время, шапки эти. Да и форма замызганая, грязная. Не та, в которой в увольнительную или вообще в город выпускают. Рваный теплый бушлат, воротник подпаленный, берцы в глине, хотя на дворе зима и снег, морозец, грязи нет.
- Что, - говорю. - Тоже в институт?
Он глянул на меня искоса и говорит:
- Да, поступать буду. Давно жду, - медленно так говорит, устало очень.

А мне почему-то неудобно было спросить про внешний вид, почему такой непорядок. Хотя, я ж "замком" был, вроде как отчитать был обязан за неряшество. Подошел троллейбус. Битком. Хотя только с кольцевой, пустой должен быть. Бабки упихались, солдаты тоже. Боец мой влез, я за ним пытаюсь втиснуться, говорю:
- Братишка, помоги.
А он меня отталкивает, говорит:
- Не надо тебе сюда, сержант, - глянул так странно, жестко. И добавил. - На следующем поедешь. Если захочешь.

Я удивился, но не полез, стал следующий ждать. Бабка какая-то подошла, спросила:
- Тебе зачем ехать-то?
- Да, в институт, - говорю. А она:
- Да рано тебе еще, не надо тебе туда ехать сегодня, - а я разозлился, думаю, решил, значит поеду! Ну, надо мне! Бабка головой покачала, отошла.

Подошел троллейбус. Пустой, свободный. Я последним зашел. Вдруг вижу, к троллейбусу бежит какой-то зверек! Хорек! Бежит изо всех сил своих коротеньких лапок, тонет в снегу, падает, спотыкается, но бежит так, как будто от этого зависит его жизнь. Он в последний момент запрыгнул на подножку, и дверь закрылась. Ну, думаю, за мной увязался, нужно поймать пока не случилось чего, и давай его ловить. А он сам мне на руки запрыгнул. Я его за пазуху засунул, грею, и холодный он, как лед. Все лизаться лезет. И тут чувствую, что у меня ДВА хорька за пазухой!
Один живой, теплый, другой холодный и тяжелый как камень. Теплый на шею карабкается, а холодный руки оттягивает, держать невозможно. Но надо! И тут четкая и ясная мысль в голове: нужно выйти, отнести хоря домой. Нахрен этот институт, потом съезжу. И водителю троллейбуса в кабину стучу - останови, мол. Он остановился, даже до следующей не доехал, двери открыл и я вышел. С одним хорем за пазухой, с теплым, холодный куда-то пропал...

***

Очнулся я, осмотрелся. У кровати врач "скорой", к моей руке капельница присобачена, нашатырным спиртом несет. А на груди у меня хорёнок, мертвой хваткой в тельник вцепился, шипит на чужих и лицо мне лижет, лижет, лижет…
Подруга скорую вызывала, уж очень плохо мне, видать, было. Врачи укол сделали, капельницу. Сидели, ждали. Говорят, что думали уже все, аллес. А потом, говорят, вскочил хорь мне на грудь, покусал фельдшера и врача, когда они его убрать пытались, не давал ко мне подойти и лизать мне лицо стал.
Тут вроде и очнулся.

А пацана, солдата из сна, я того вспомнил потом. Он под Шали погиб. В 96-м. Тезки мы с ним.
Были.
© awn
Помощь, правка и консультации - DrBlack
Автобиографично.

serg.2
23.02.2008, 22:49
Сенька.


- Проходи, Кирилл, проходи… А Сенька-то уже заждался как. Обувай тапочки, а я сейчас вам чайку заварю. Вашего, фирменного… - Клавдия Петровна, ласково улыбаясь, смотрела на Кирилла и все говорила и говорила. Видно было, что она очень рада его визиту и очень его ждала.
Кирилл переобулся и прошел в комнату. Там был Сенька, который увидев его, аж весь расцвел и бросился к нему.
- Кир-ил, здра-ствуй. Я очень рад, что ты при-шел. Проходи. Я так ждал те-бя – слегка запинаясь, он произнес эту фразу и вопросительно посмотрел на Кирилла.
- Здравствуй, Сенька! И я рад тебя видеть. Ты молодец – все правильно сказал – похвалил он.
Сенька слегка зарделся и чуть отодвинулся в сторону, пропуская Кирилла в комнату.
Вообще звали его не Сенька. Настоящее его имя было Александр. И звали его раньше то Сашкой, то Шуриком, Саньком, а чаще – Санькой. Последнее ему нравилось и обычно он так и представлялся при знакомстве – Санька.
Раньше. Это было раньше.
Кирилл, внутренне помрачнев от воспоминаний, прошел в комнату.
- Ну что, Сенька, ждал, говоришь, меня? А домашнее задание выполнил? – бодрым голосом произнес он. Настолько бодрым, что его неестественность выдавала лишь его натянутая улыбка.
- Да. – обрадованно улыбнулся Сенька. – Смотри. Вот. Я на-исал историю. Да. Про меня как я хо-дил в зоопарк с тобой.
Сенька дал ему обычную тонкую школьную тетрадку в клетку со старательно исписанными чуть квадратными буквами листами. Видно было, что он действительно старался и сейчас гордился слегка своей работой, показывая ее Кириллу, своему лучшему другу. Своему единственному другу. И слегка переживал при этом..
Тем временем, на кухне, Клавдия Петровна, поставила чайник и начала колдовать над заварником, смешивая в странной последовательности зеленый чай и матэ.
- Кирилка пришел. – пояснила она соседке, с которой до этого чаевничала тут же в скромной кухоньке. – С Сенькой заниматься.
- А-а-а. – понимающе протянула она. – Ой, молодец парень. Хорошо, не забывает. Дай Бог ему здоровья. – Она неспешно осенила себя крестным знаменем.
- Ой, и не говори. Каждый раз когда в церковь иду, молюсь за него. Поставлю по свечке за Сенькиных родителей и молюсь. Ведь если бы не он, пропал бы Сенька. А так – гляжу уже и говорить начал понятно и веселее стал. Ведь почитай с самой аварии Кирилка с ним…
Чайник тем временем вскипел и Клавдия Петровна отставила его в сторону. Она выждала какое-то время, чтобы кипяток стал не кипятком и залила его в глиняный заварник. После этого укутала его полотенцем, поставила на поднос вместе с большими фарфоровым кружками и понесла в комнату. Там она поставила его аккуратно на столик и тихо вышла, стараясь не шуметь и не мешать Сеньке, повторять с Кириллом очередные упражнения.
Они обычно немного занимались по программе, которую специально для Сеньки выписала знакомая, работающая детским психологом. Потом Кирилл писал Сеньке домашнее задание, а после этого они смотрели мультфильм «Остров Сокровищ», попивая их «фирменный» чай. Любимый Сенькин мультик, любимый Сенькин чай. Так было и на этот раз.
Только сегодня Кирилл был очень рассеян и на экран большого телевизора, который вместе с ДВД-проигрывателем он подарил Сеньке на День Рождения, почти не смотрел.
Он просто сидел в кресле и отсутствующим взглядом и искусственной улыбкой, провожал бегающих туда-сюда героев этой замечательной экранизации замечательного романа, сделанной Бог знает когда на одной киевской киностудии. Внимательный человек заметил бы, что Кирилл не здесь и не сейчас. Что он где-то. В прошлом.
Впрочем Сеньку нельзя было назвать невнимательным человеком. Было ему от роду 25 лет. Тех самых лет, счет которым ведется по паспорту. Разумом же Сенька был подобен 7-8 летнему мальчишке. Таким он был не всегда и таким он стал отнюдь не после смерти родителей. Родители его погибли в аварии, когда Сеньке еще не исполнилось и 10 лет, и с тех пор он рос под присмотром своей единственной бабушки, Клавдии Петровны. Таким, как он есть, Сенька стал значительно позже. Когда, будучи 20-летним студентом одного из столичных ВУЗ-ов, он, возвращаясь поздно домой, был сбит машиной, скрывшейся с места происшествия. Сенька не повторив судьбу родителей, выжил в аварии. Но с тех пор, представляясь при знакомстве, он уже не произносил: «А я Санька!». Слегка запинаясь, он говорил «Я - Сенька» и лишь улыбался так же обезоруживающе. Той улыбкой, за которую его когда-то так любили девченки.
Был он тихим и абсолютно незлобивым. Скорее наоборот, казалось он особо остро чувствует чужую боль и так и тянется ее забрать. Сенька не выносил когда кому-то было плохо и рвался утешить и защитить как мог.
Было время, когда он часами мог сидеть во дворе родного дома и улыбаться радостно прохожим, слушать птичек и щуриться на солнце. Так было до одного нехорошего случая. Собиралась в их дворе какая-то непонятная и малоприятная компания. В основном парни, учившиеся неподалеку в одном из профтехучилищ. Собирались, выпивали, резались в карты или просто горланили на весь двор. И вот, в один из дней, когда выпивка у них подошла к концу, а желание повеселиться набрало максимальные обороты, кто-то из их компании предложил «поиграть с идиотом».
Клавдия Петровна выбежала на Сенькины крики с небольшим опозданием. Ему успели уже прижечь окурками руки. Руки, которыми он закрывал лицо и лишь жалобно что-то мычал. Она налетела подобно коршуну на стаю воронья, вырвала его из лап ублюдков и повела плачущего домой.
Через час их били. Нет. Не то слово. Их избивали. Жестко. Без пощады. Это было удивительно, но казалось, что из подъезда выбежали все мужики, даже те, кто по идее еще должен был на работе. Степенные отцы семейств, рабочие, бизнесмены, даже Илья Тимофеевич, преподаватель Нархоза. Били так жестко, как не били бы, наверное, даже за собственного сына. Лишь когда никто из избиваемых не смог пошевелиться, лишь тогда они разошлись. Молча. Как будто ничего не произошло. Кто-то потом вызвал «скорую». Приезжала милиция, но ничего толком выяснить не смогла. А Сенька с тех пор на улицу почти не выходил.
Но не озлобился. Все так же переживал чужую боль, так же был внимателен к другим. Вот и сейчас, он смотрел на Кирилку и видел, что Кирилке плохо. Больно. Что-то в прошлом Кирилке не давало сейчас ему свободно вздохнуть, что-то сдавливало его горло. Какую-то черную годовщину он сейчас отмечал.
Сенька утешительно коснулся плеча Кирилла и улыбнулся ему:
- Хо-чешь, я спою те-бе песню? Это моя люби-мая песня.
Кирилл молча кивнул.
Сенька улынулся еще раз. Потом, после недолгой паузы, он тихо запел:
«Ты увидишь, как в Небо уходят корабли,
Как закат торже-ственно печален,
Там, на Земле, мы это видеть не могли,
Мы сами себя не замечали»
Сенька плавно и печально выводил слова старой песни. Эта песня была его любимой песней. Она была хитом в тот год, когда он под эту песню танцевал с нравившейся ему девушкой на дискотеке. На Земле. На той Земле, с которой его одним ударом выбили. Одним ударом, не сумев справиться с управлением и затормозить. Отправив в одиночку на Небо, по ошибке оставив среди людей.
Кирилл сжал челюсти и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул.
Потом встал.
- Сенька, спасибо тебе за песню. Ты знаешь… Мне надо бежать.
Он быстрым шагом, не оборачиваясь на встревоженный, вопросительный Сенькин взгляд, направился к прихожей.
- Кирилка, уже уходишь? Все хорошо? – обеспокоенно спросила Клавдия Петровна.
- Да, все нормально. Просто дело одно сегодня, надо уйти раньше. – Кирилл старался не смотреть ей в глаза.
- Ну, тогда конечно. Ты забегай, Кирилл. Храни тебя Господь, сыночек. Спасибо, что ты есть. Ты как ангел. Сенькин ангел. Не смог бы он без тебя. – Клавдия Петровна обняла его.
- Не надо. – очень тихо попросил Кирилл. – Не надо. У каждого из нас есть грехи.
Он освободился из ее объятий, быстро вышел из квартиры и почти побежал по лестнице. Бежал, пока не услышал как наверху щелкнул замок в Сенькиной квартире. После этого он просто рухнул на ступени и скрутился в беззвучных спазмах горя.
У каждого есть грехи. Кирилл знал свой самый главный грех в жизни. Грех, который он совершил 5 лет назад. Грех, тяжесть которого он пытался уменьшить каждым днем, прожитым с той самой проклятой ночи…

(с) Ammok

serg.2
23.02.2008, 22:51
Не задолго до смерти

Я стоял на балконе семнадцатого этажа и смотрел на суету внизу.....

А посмотреть было на что. Там разворачивалась прямо таки драма... Кто-то окровавленный (мне правда почти не видно было крови, но я точно знал что она есть) лежал на земле и стонал (опять же - мне то не слышно было, но что может еще делать израненный человек ?). Кто-то уже и стонать не мог - слишком мало от него осталось. Вокруг них суетились люди, стараясь помочь. Иногда кто-то и добровольцев сам становился пострадавшим - сверху с некоторой периодичностью обваливались куски здания, либо из дверей и окон вырывались столбы огня.
Толпы зевак в некотором отдалении в принципе делали то же самое, что и я сейчас - глазели, но было между нами маленькое отличие... Я стоял на балконе этого самого здания. Я умирал. Вернее в тот момент я еще был жив и большей степенью невредим. Но другого исхода не предвиделось - верхние этажи обвалились внутрь. Коридор полыхал огнем. А машины пожарные не могли подъехать из-за завалов это раз, из-за регулярно повторяющихся вспышек пламени, это два. Да если бы и подъехали - до семнадцатого этажа вряд ли бы достали...
Зато с другой стороны, трещины в стене становились все больше и балкон грозился просто обвалиться нафиг вместе с еще несколькими этажами и жизнями.
Слышны были крики из запертых завалами комнат. Кто-то звал на помощь, кто-то пытался выбраться сам. Но я был реалистом. Я видел что это невозможно. Я просто стоял. Мог бы и походить конечно, но что толку?

Смотреть на панику внизу мне надоело. Чем бы еще заняться... Я достал телефон и позвонил любимой. Интересно... всегда было интересно, что чувствует человек перед смертью... например когда его ведут на эшафот... Не знаю что чувствовали они, а я - ничего. Страх прошел, лишь только я осознал неизбежность. Желание спастись - тогда же. Жить хотелось конечно же... Но так уж вышло.
- Да? - раздалось в трубке. Я на секунду опешил. Что сказать то? "Извини родная, я сейчас умру..."??? Я ответил как обычно.
- Привет, малыш...
- Привет, Карлсон - засмеялась она. Сто раз эта шутка повторяется, и еще ни разу не приелась... она так смешно это говорит.. я иногда даже просил специально так сказать - мне всегда это поднимало настроение. Так и сейчас.
- Что делаешь? - стандартный вопрос.
- Да ничего особенно. Сейчас вот документы отправила... Представляешь.. тут ... помнишь я говорила про поставщиков из Швеции?
- Ну да.
- Так вот они подписали контракт и теперь я буду получать 5 процентов от суммы сделок... классно? - ее голос сорвался на детский фальцет и она засмеялась.
- Это хорошо, солнышко. Я же говорил, что у тебя все получится.
- Ага, ага !!! Я молодец у тебя, правда?
- Конечно. - на меня навалилась грусть. Оно и не удивительно.
- А еще...
- Котенок! - я перебил ее. Но "уходить" по английски не хотелось.
- Да?
- Я тебя люблю... Ты самое лучшее что у меня было в жизни... - голос начинал предательски дрожать.
- Я тебя тоже! Ты же знаешь... поему ты грустишь.. что-то случилось? - вот жешь блин. Выдал таки меня голос.
- Нет, малыш. Просто хотел чтобы ты знала. Хотел тебе это еще раз сказать. А что, нельзя? - попытался отшутится я.
Молчание. Не поверила... Да уж, в такой ситуации актерское мастерство как то отшиблось...
- Слушай... тут такое дело... У меня батарея садится в телефоне. -врать не хотелось, но что делать... - А мне мать должна звонить. Если мне не дозвонится, то наверняка тебе звякнет. Передай ей, что приехать не смогу... И что я ее очень люблю...
Мелькнула мысль, что лучше бы самому позвонить ей. Но я посмотрел на все более проседающий балкон и понял что не успею.
- ЧТО СЛУЧИЛОСЬ ????
- Тю ! Ну просто передай !!!! Тяжело что ли?
- Хорошо...
- Пока, малыш... Я тебя люблю... Я всегда буду тебя любить... Всю жизнь...
- Я тоже... Позвони мне позже чуть, как освободишься.
- Если смогу...
Я положил трубку и вытер слезинку с щеки. Никогда не плакал. Я подошел опять к перилам. Но вниз смотреть не стал. Сзади послышался треск... Я стоял и смотрел на небо. Потом на свою правую руку - на безымянном пальце кольцо... серебряное... еще серебряное. Она мне его подарила, когда подавали заявление. Через две недели должно было стать золотым...
С жутким грохотом обвалилась стена и балкон вместе с ней. Вся эта груда камней полетела вниз, прямо на таки подъехавшую пожарную машину.
Я смотрел на кольцо. Я всю оставшуюся жизнь смотрел на кольцо.
Я тебя люблю... Я всегда буду тебя любить... Всю жизнь... И даже больше...

(с) сетевое

drvr
23.02.2008, 22:56
Спасибо!Здорово.

serg.2
23.02.2008, 23:01
Заходи еще. Будет продолжение.

drvr
23.02.2008, 23:20
ОК Tks

serg.2
24.02.2008, 22:22
Маленькое крео..
Жизнь – странная штука. Скованные цепями обстоятельств, одурманенные повседневностью и обессилев от перегруженности быта, мы либо смиряемся с происходящим, впадая в некое отупевшее состояние зомби, либо со странным упорством пытаемся пробиться сквозь череду неуправляемых событий, за пределы обыденности и собственных возможностей, имея целью обрести такую желанную свободу выбора и контроля над собственной жизнью.

Одиночество – ужасная вещь. Порой оно порождает неконтролируемые желания, идя на поводу которых, мы совершаем необдуманные действия, тем самым неосознанно формируя цепочки несчастливых связей…

Романтика и действительность. Они живут в параллельных мирах, но иногда вдруг странно пересекаются в ином измерении, находящимся вне пределов нашего осознания и неподвластном понятной нам логике, и тогда… Легкий взмах руки, пальцы опускаются на клавиатуру, и печальной музыкой души буквы соединяются в слова, а на экране старенького монитора происходит рождение маленького лирического крео о жизни и любви …

Так случилось. Он был просто хорошим другом. И все изменилось в один день. Я ждала тебя. А пришел он. Чтобы согреть. Чтобы защитить. Чтобы любить… любить меня так, как я мечтала – будешь любить ты… И я позволила ему это. Отдала на растерзание его безумным ласкам свое, истосковавшееся по теплу ТВОИХ рук тело…

…шепот в ночи. Свеча медленно тает, рождая игру причудливых теней в полумраке комнаты. Воск тихонько потрескивает, сгорая в ее пламени твоей безудержной нежностью и моими пробуждающимися чувствами… И эта нежность наполняет меня подобно ключевой воде, наполняющей высохший под палящим солнцем сосуд… Я полна тобой. Я уже неотделима от тебя, потому что я – это ты…

Он совсем другой… Но он любит меня. Он отчаянно болен мной, как я была больна тобой. Он добрый, хороший и надежный. Он так хочет забрать меня себе вместе со всеми моими заморочками и сомнениями, чтобы просто сделать счастливой. И я верю в его искренность. Его глаза пытливо ищут мой взгляд, а губы приникают к моим губам, словно к живительному источнику собственной надежды. И он устремляется ко мне, подобно кораблю в океане, спешащему к долгожданной пристани, увидев почему-то именно рядом со мной спасение от своего одиночества.
А я не люблю его. Но он влюблен и настойчив. Это не может не волновать. И почему-то я не отвергаю его… И, представляю себе, что даже смогу привыкнуть к нему. Наверное. Когда-нибудь…
Но сейчас… Я закрываю глаза и, ощущая его губы на своей коже, вижу… тебя…

…свет далеких звезд, несущий надежду… Они расскажут мне красивую сказку о счастливой любви, о прекрасном и безоблачном мире, где мы можем быть вместе – чудесном мире, в котором каждое утро я пробуждаюсь ото сна, ощутив твое нежное дыхание на своих сонных ресницах…

«Почему ты плачешь?» - недоумевает он. А предательские слезы текут из моих закрытых глаз, и я тихонько умираю в его сильных и требовательных руках. Умираю от отчаяния, от безнадеги, от любви… к тебе… «Прощай…» - одно это слово бьется раненой птицей в клетке беспорядочных мыслей… А его пальцы ласкают мое тело… И тело отвечает трепетом на ласку, порождающую сумасшедшее волнение плоти…
А что же душа? Да она просто обезумела! И потому я все ж не открою глаз, не подниму дрожащих ресниц, из-под которых катятся и катятся эти глупые слезы. Он не должен узнать их истинной причины. Ведь он ни в чем не виноват. И никто не виноват. Просто так сложилась жизнь…
А я снова и снова буду видеть тебя…

… шатер звездного неба над бескрайним морским простором. Мягкий шум прибоя в ночи… Я иду вдоль берега. Легкий бриз развевает мои волосы, и морская пена щекочет мне пальцы ног. Я не думаю ни о чем. Просто здесь и сейчас я стала частью этого огромного и непостижимого существа, в глубинах которого остались все мои печали и тревоги, беды и страсти, разочарования и потери… Я вдыхаю теплый запах соленых брызг и чувствую, как иллюзия абсолютной свободы кружит голову и туманит сознание…

И теперь я уже не понимаю, зачем я сейчас с ним… «Все будет, как будет…» - сказал ты. И, наверное, был прав. И все же…

Где искать ответ?
Почему мы не боги?
Зачем мы делаем несчастными тех, кто нас любит, оставаясь с ними не любя?
Как долго можно лгать самому себе?
И где взять силы, чтобы навсегда распрощаться с бесполезной, но не желающей уходить надеждой?
Я – не бог, а всего лишь человек. И мне необходимо принять решение…

… прохладный ночной ветерок чуть колышет мои занавески. На его легких крыльях я поднимусь ввысь… чтобы начать свой долгий полет в удивительный мир, где две, такие далекие друг от друга звезды, однажды, все же обязательно встретятся, чтобы вместе дарить свой трепетный и манящий свет нереальной любви и безумной надежды тем, кто так отчаянно нуждается в этом…

Когда-нибудь в том мире, где все будет иначе…

©Gal4onok

serg.2
24.02.2008, 22:25
Осеннее
Никогда не понимал людей которые грустят осенью. Что грустного они видят в ней. Желтеющая листва сначала нарядит деревья, а вскоре укроет землю богатейшим ковром. Такому и персидский шах бы позавидовал. Природа умирает, скажете вы и будете правы. И ведь здорово это, когда же еще тревожно биться сердцу в предвкушении чего-то нового как ни тогда когда отходит старое, чтобы уступить дорогу новому. И ты знаешь что это новое обязательно прийдет.

Опять бред в голову лезет, улыбаюсь я про себя, вроде бы в магазин за хлебом вышел, он тут возле моего дома, за углом, а кажется стал богаче, еще на одну осень, еще на одну надежду.

- Здравствуйте, Наталья Петровна!

Соседка тенью проходит мимо, не глядя на меня кивает в ответ головой. Всегда когда видел ее раньше, маленькую сморщенную старушку, чт-то кололо у меня в груди, со временем все меньше и меньше, а сейчас уже почти перестало.

Мы дружили с ее сыном, когда то давно казалось сто лет назад, еще в школе. Мой лучший друг Лешка, все думали, что мы братья, друг за друга всегда горой. Смешно сказать, даже встречались с сестрами-близняшками. Да, горой не горой, а поссорились мы тогда сильно, чуть не подрались. Да если б я знал, я бы и разговор этот тогда не начал... Я армию косил, да и не косил то, а так, знал кому 500 баксов сунуть и косить бы не пришлось даже. Ему посоветовал, а он как взбеленился. Кричал, что если мы быки в армию идти боимся, то кто же тогда. Что армия это школа настоящих мужчин и что это наш долг перед родиной, где он этих то слов набрался ума не приложу. А я послал его подальше и сказал что никому ничего не должен. Помирились правда потом, перед тем как его провожали. Потом письма писал, гордился тем что попал в десантуру, фотку прислал после присяги в берете голубом. Я чуть сам в военкомат не побежал сдаваться. А потом похоронка пришла, из Чечни... Хоронили его всем двором, Наталья Петровна такая строгая стояла, слезинки не пролила. Только потом, когда гроб опускать стали бросилась на него, обхватила, вцепилась в крышку руками, взрослые мужики еле оттащили...
Потом только и видели ее в черном платке, как беззвучной тенью выскальзывала она из двора, с людьми совсем перестала общаться, кивнет мимоходом сосeдям, мол здрасьте, и скользнет мимо. То в магазин, то на кладбище. Все думал, пусть время пройдет, потом поговорю с ней, поддержу как-то, а все никак. Что я мог ей сказать? Да не знаю, сказал бы что-нибудь, не думал никогда даже. Эх, Леху жаль, хороший был парень...
Вот блин, за хлебом пойдешь, а мыслей миллион, я возвращался домой с
кирпичиком еще горячего хлеба.

- Дима! - меня окликнул незнакомый голос, я удивленно обернулся. Лешкина
мать, голос которой я знал с детства, и голос которой успел забыть за эти десять лет, семенящим шагом шла ко мне. Понять, что окликнула меня именно она, она от которой не слышали ни слова последние годы, одно это заставило меня задрожать. Наталья Петровна поравнялась со мной, а я судорожно соображал, хочет она идти рядом и что-то сказать мне по дороге или лучше поговорить стоя. Столько лет хотел ей что-нибудь сказать, а тут стою и мнусь как школьник перед директором.

- Здравствуй, Дима, - а голос то у нее совсем не поменялся за эти годы, только устала она.
- Здравствуйте, Наталья Петровна, - я будто стал меньше ростом.
- Дим, я давно уже хочу тебе сказать, - она посмотрела мне в глаза, я же сделал усилие чтобы не отвести взляд, - я каждый раз как тебя вижу, ты мне как сын. Смотрю бывает, ты идешь, а рядом с тобой будто мой Лешка, такой же взрослый, красивый, сильный.
Я смотрел на нее не моргая, хотел бы ответить - не смог бы, челюсти свело.
- Димка, ты пойми, ты ни в чем не виноват, ты молодец, - она путалась и сбивалась, - Но все эти годы я думаю, что если б вы были вместе, там, тогда, ты бы спас его, защитил, прикрыл, помог... Она хотела ещe что-то сказать, но не смогла, а просто уткнулась мне в грудь и заплакала, зарыдала быть может впервые за последние десять лет. А я стоял, стоял и не мог пошевелиться, и просто понимал что тоже плачу и именно мои слезы капают ей на косынку. Да я заплакал, я здоровый двадцатидевятилетний мужик, стоял и плакал вместе с ней. Может от жалости, но скорее от злости, злости которая бывает только у человека который понимает что не в силах что-либо поменять, что-либо исправить...

Да, я знаю что нет моей вины в том что случилось, знаю что прошлого не вернуть, не исправить. Но почему то мне кажется что я виноват в том, что не могу упасть на колени перед всеми такими матерями, не могу расцеловать их морщинистых рук, сорвать с себя дурацкую рубашку с идиотскими лейбами какого-то итальянца и перебинтовать их израненные сердца, вытереть им слезы...

Мы еще долго стояли среди улицы, кружила первая опавшая листва, мимо нас проходили люди, спешившие укрыться от моросящего осеннего дождя. Как это хорошо, как это правильно, опять думал я, когда наступает осень и старое уходит уступая дорогу новому, и как же это жестоко, жестоко и страшно когда плачет чья-то мать...

© IKTORN

serg.2
24.02.2008, 22:29
Непрожитая жизнь, © Арсений Семёнов

Я стал часто просыпаться посреди ночи. Не всегда посреди, в общем, не вовремя. Раньше меня и будильник с трудом выпихивал из постели. А теперь сам просыпаюсь, причем, когда попало. Может быть дело в новой квартире. Не обвыкся ещё, вот и сон плохой. Не один я чувствовал неудобства от переезда. Дочка стала плакать во сне, практически каждую ночь. И тоже сразу же, в первую ночь после новоселья.

Сейчас меня разбудил сон. Обычно я их не помню, а этот задержался в памяти. Не то чтобы яркий был сон. Наоборот, мутный, серый, несвязный. А ведь запомнился же.
Тени, сгустки мглы, едва-едва обладающие очертаниями человеческих тел, водили хороводы вокруг меня, протягивали ко мне руки-плети туманные, подвывали тонким детским плачем...

И качаясь на зыбкой грани сна-яви, понял, сон закончился, но с ним не прекратился плач. Всхлипывания доносились из Вариной комнаты. Жена тоже проснулась, хотя может даже и рефлекторно, пролепетала сонно: "Сходи, посмотри".

"Сука" - беззлобно и лениво подумал я. Хошь-не хошь, а вставать надо, тем более, что всё равно проснулся уже. Накинул халат, пошёл в комнату дочери.
Включил свет в коридоре, посмотрел на часы. Пять утра. Через полтора часа надо было бы вставать на работу.
Варюшка - плоть от плоти нашей. Обладательница маленькой, но очень чуткой души. И эту душу терзали ночные кошмары, глумились над детским сном. Дочунька моя, что ж тебя мучает? Варя свернулась клубком, одеяло сбито на пол. Кулачки прижала к глазам, часто всхлипывает, болезненно, надрывно.

Я поправил одеяло. Не стал будить, толку-то. Чувствовал, что не смогу помочь ей этим, только испорчу всё. Откуда я это знал, не понимаю. Стал легонько поглаживать дочь по голове, чуть касаясь русых волос. Мурлыкал какую-то чушь, лишь бы Варя во сне услышала мой голос, зацепилась за него, выкарабкиваясь из трясины страхов. Сам не заметил, как стал напевать из Сплина:
В одном из домов, там, где кофе и сигарета.
Те, кто придут, узнав, что нас нет, простят нас за это.
В этом году такое жаркое лето.
И тогда я снова увидел свой сон, который разбудил меня пару минут назад. Только это уже был не мой сон, это был Варин сон. Те же бесформенные тени, те же просяще протянутые щупальца тумана. Только теперь тени ещё, что-то говорили. Я не мог разобрать что, не мог расслышать. А Варя могла понять, но не могла помочь, поэтому плакала. Не столько от страха, сколько от бессилия.
Мотнул головой, отгоняя подкравшуюся дремоту. Хорош утешитель, чуть не заснул от сострадания. Продолжил песню, почему-то показавшуюся мне донельзя уместной.
Там наверху тихо течёт раскалённая крыша.
Окна открыты, мышка спит.
Будет гроза, молнии ждут сигнала контрабандиста.
На глубине прорвётся сквозь сеть, твоя Альтависта.

И Варя, то ли под чарами моего хрипловатого голоса, то ли сражённая гением Саши Васильева, задышала ровнее, отняла руки от глаз, положила их под голову. О недавнем кошмаре напоминало лишь лёгкое пошмыгивание распухшего носика. Ну, вот и нормально. Посидел с дочкой минут пятнадцать, убедился, что всё действительно отступило. Пошёл на кухню, там, где кофе и сигарета...

* * *

Курил, пил кофе, строил планы на грядущий день. В комнате забренчал мобильный. Будильник сигнализировал, что я не доспал законных полтора часа. Можно включать телевизор, только тихонько сделать звук. Время утренних новостей. Что там у нас новенького?
- При реконструкции стадиона "Трактор" рабочими было обнаружено место массового захоронения...
Вот интересная новость. Вся земля, - одно огромное место массового захоронения. На грамм почвы - полграмма праха.
- С зимней Универсиады наши спортсмены привезли 10 медалей, из которых четыре...
- Отобрали у финской сборной, уже по дороге в аэропорт - вслух закончил я за комментатором.

Проснулась Наташа, по устоявшейся традиции, на полчаса позже меня. Хотя когда-то давно свято уверяла, что она - "жаворонок", а я не менее упорно оповещал, что являюсь, что ни на есть типичной "совой". Семь лет совместной жизни перевернули наши биологические часы с ног на голову.

Чмокнула меня в ещё не побритую щёку, села рядом. Я налил кофе, пододвинул к ней ближе тарелку с бутербродами. Минут пять молчали, она ела, я просто молчал. Первым не выдержал я.
- Варя опять во сне плакала.
- Да? Я не слышала.
- Я слышал. Просто у меня, как у старого разведчика, сон чуткий и слух острый. Не то, что у вас, чернильных душ. Бюрократы очерствевшие.
- Щас получишь за "очерствевшую". Я чуткая и ранимая.
- Ладно, ранимая, что с дочкой делать? Снов своих она не помнит, чего пугается не знает. Может свозишь её в психологу?
- Это тебя надо к психиатру сводить. Ты чего её в ненормальные записываешь?! Больше внимания ребёнку уделяй и всё образуется.
- Помолчи. Хотя объясню доступным для тебя языком. Прекрати свой ничем не обоснованный ругалкинг, а не то может получиться замечательный рукоприкладинг на давальческих условиях с последующим дефолтом и вероятным приездом менеджментОв и скораяпомощьвызывайдеров.

Наташа рассмеялась и пошла собираться на работу. Я разбудил дочь, самая пора вставать. По Варе было видно, что ночной сон не приносит ей облегчения и отдыха. Маленькая, взъерошенная, сидела на кровати, сонно щурила глазёнки.
- Варюха-хитрюха, что снилось сегодня?
- Не помню, - худенькие плечики в пижаме дёрнулись вверх. - Тебя видела - вдруг сказала Варя.
- А что я делал?
- Ты пришёл и всех победил.
- Кого?
- Всех - уверенно сказала дочуня.
- Ну, теперь всё понятно. А в школу пойдём сегодня?
- В школу? - Варя сделала вид, что задумалась. - В школу... пойдём.
- Тогда кыш умываться и завтракать, я уже опаздываю.

* * *

Денёк выдался сумасшедшим. Встретил австрийскую делегацию, вымотали до чёртиков, немчура проклятая. До дверей квартиры дополз на последнем крыле. Ещё нажимая на ручку, знал, - в квартире есть кто-то чужой. Моё ощущение подтвердилось. Из холла я услышал, что в комнате Вари незнакомый мне женский голос вещал что-то непонятное, вроде, как молитву, только мне не знакомую. И ещё я услышал плач дочери... Мне этого хватило.

Рванул дверь, едва не вместе с косяком. Передо мной громоздилась буфетоподобная спина, какой-то тётки. Варя моя забилась с ногами на диван и плакала. Жена держала дочь за плечи.
- Что здесь, бАбоньки, твОрится?
- Выйди отсюда, ты мешаешь мне! - тётка обернулась, дав мне вдоволь насладиться зрелищем высветленной чёлки, падающей на свиные щёлки глаз. Кроме того, мой взгляд резанул массивный золотой крест, покоящийся в вырезе сильно декольтированного, причём зря, платья. Обернулась тётка и поняла, что напрасно. Напрасно она мне в глаза посмотрела. Ничего хорошего, по крайней мере, для себя, не увидела в них тётка.
- Сеанс шаманизма прерван в связи с переписью населения Нижнего мира. Духам, не прошедшим регистрацию, просьба покинуть помещение, - не знаю каким образом с моего языка сыпанулась эта фраза, но всё, как будто разрядилось что ли. Не обстановка разрядилось, просто не стало этой обстановки. В комнате был я, глупая баба, ряженная под архиерея, моя перепуганная жёнушка и... абсолютно спокойная доча. Которой и принадлежали первые слова в этой немой сцене.
- Ну вот, папка пришёл и всех победил!
- Это точно - я выбрал один из самых тяжёлых своих взглядов и одарил им "целительницу". - Вы, свободны, но если задержитесь хотя бы на ОДНУ лишнюю секунду, то не надолго. Кстати, все свободны. А Вы, Штирлиц, останьтесь, - с этими словами я подошёл к Варе и крепко обнял. По торопливому шороху за спиной понял, что угроза была воспринята буквально.
- Рассказывай, мученица, что тут с тобой делали.
- Мама привела эту... - похоже, доча подбирает эпитет, не долго думая, закончила. - ...Тётку.
- Вот именно, тётку - согласился я с Варей.
- Она что-то шептала надо мной, свечку жгла. Потом сказала, что во мне бесы. А во мне бесов нет! - безапелляционно завершила Варя свою тираду.
- Точно?
- ... - уверенный кивок головой и взгляд на меня. Такой беззащитный и открытый, мол, как ты можешь сомневаться!
- Не, ну без вариантов, - дочка наверно не догадалась, что я шучу.
- Я ж про бесов знаю, не маленькая уже. Только если кто бесами и были, так это те чёрные вонючие, что с ней пришли.
- Стоп! Кто с ней пришёл?
- Ну, такие чёрные. Они к маленьким, которые серенькие, начали приставать, тянуть с собой, а они не хотели...
- Какие маленькие, что за серенькие?! Доча, у тебя температуры нет?
- Я теперь знаю, маленькие ко мне во сне приходят, просятся, а я им помочь не могу. Поэтому и плачу. А чёрные пришли с тёткой и стали маленьких тянуть, я испугалась, а тут ты... и всех победил!
- Уверена, что всех?
- Ну, конечно! Чёрных, как ветром сдуло, и маленьких, правда, тоже. Жалко их, но я всё равно помочь не могу...
Я растерялся, как никогда в жизни. Зачем? Почему?! Но я кожей чуял, что Варя, единственный человек в этом доме, который что-то понимает.

Жена скорбной мышкой прошмыгнула в спальню из лоджии. Закурила опять? Зря я так, наверно, сурово с ней. Она ж, как лучше, хотела, дурында. А телефончик или адрес ведьмы, к гадалке не ходи, - дело рук тёщи. Она семь с половиной лет назад едва-едва не затолкала Наташу на аборт. Хорошо хоть я во время успел. Убедил. Отговорил. Только время-то идёт, и в двадцать восемь пора уж свою голову иметь.

* * *

serg.2
24.02.2008, 22:30
Продолжение.
Спать, так и не лёг. Пусть Наташа думает, что хочет, просто некогда мне... спать. Варя сегодня, кстати, и не плакала. Еле дождался шести утра. Набрал номер своего референта. Мог бы и не ждать, но не люблю я выглядеть тираном и деспотом.
- Да, Николай Петрович, слушаю - сонный, а потому преувеличенно бодрый, голос секретаря зашелестел в телефоне.
- Надеюсь, я тебя не разбудил?
- Нет, что Вы, я готовлю завтрашний доклад, - оба знали, что это совершенная неправда, но оба остались удовлетворены.
- Семён, у меня две новости. Одна хорошая, вторая плохая. Хорошая - меня сегодня не будет, перенеси все встречи. Плохая - отдыхать тебе не придётся.
- Нет, ну что вы...
- Слушай, - перебил я референта. - Не знаю, как, но тебе нужно выяснить, что находилось на месте моего дома раньше. Копай так глубоко, как можешь...

Дал необходимые ЦеУ. Семён, парень настырный, можно даже не сомневаться, что вызнает всё.

К тому времени, как проснулась жена, мой мозг, переработавший каскад версий, отбраковывая их одна за одной, выдал единственную. Пусть не самую правдоподобную, но зато единственную, за которую можно уцепиться. Сколько я не пытался сбежать сам от себя, но знание наплывало из детства. В те далёкие времена я давал повод усомниться в моей умственной полноценности, рассказывая, что вижу мёртвых. Потом понял, что не стоит всё рассказывать взрослым. Родители успокоились, врачи отстали. Я со временем потерял эту способность, сам себя убедив, что всё это виделось мне,а потом и вовсе забыл, что когда-то мог... . И вот опять.

Варе перешло по наследству моё проклятие или... дар. Был бы даром, если знал, как его применить, а так беспокойство одно. Я же и сам чувствовал, что не всё хорошо с этим домом. Только Варькина чистая душа воспринимала это куда ярче моей - огрубевшей и обветренной. Значит на месте, где высится новостройка, было кладбище или могила общая, или...

Жена проснувшись, не решилась первой заговорить. Села за стол, пьёт кофе. Я не вижу этого, я слышу звуки, я чувствую её мысли. Я чувствую её взгляд на мне. Поднимаю голову, озорно подмигиваю. Всё, напряжение снято. Наташка мягко, чуть виновато улыбнулась. Я улыбнулся в ответ, притянул её к себе, ткнулся носом в волосы, пахнущие полынным утром, и сказал: "Всё будет хорошо". Отстранилась Наташка, посмотрела мне в глаза, и я понял, что она верит мне, верит безоговорочно.

Часы показывали девять двадцать, когда позвонил Семён.
- Николай Петрович, я всё выяснил, Вы не представляете, как...
- Представляю Семён, представляю, это ты поймёшь по размеру своей премии. Давай по существу.
- Ага, ну конечно, простите. До начала строительства на этом месте был старый парк. А он был разбит на месте больницы, которую разбомбили ещё во время войны.
- Ты план больницы достал?
- Обижаете, Николай Петрович! Я же всё что угодно...
- Сенечка, ты истинный сын своего великого народа, - я не дал пузырям гордости за его пресловутую пронырливость, загадить поток чистой информации. - Что конкретно было на месте дома?! Морг?!!.
- Нет, здесь был лечебный корпус. Морг - далековато по плану. Сейчас я посмотрю по чертежам - по телефону я услышал, как зашуршала бумага. - Ага, на месте Вашего дома был старый корпус, построенный ещё до революции.
- Рожай, Сеня, рожай!
- А так здесь гинекология и была. Вот читаю: смотровой кабинет, палата, палата, абортарий...
- Всё, Семён, спасибо. У тебя сегодня отгул, до завтра...

Отключил телефон. Совсем отключил. Странно, почему не выходит Варя? Я её сегодня не будил в школу. Выходной у нас. Мы будем гулять по городу, есть мороженое килограммами. Пойдём в зоопарк, смотреть на львов, орлов и быков этих, как их, зубров. Заодно я навещу риэлторов, квартиру придётся менять. В церковь зайдём, закажу панихиду...

- Папа, ну что пойдём?
Я вздрогнул. Настолько задумался, что даже не заметил, как ко мне подошла Варя. Она взяла меня за руку.
- Пойдём, папа.
- Конечно, пойдём. Сегодня гуляем. Никаких школ и работ. Объявляю праздник непослушания.
- Идём, а то мама заждалась уже.
Я пригляделся к дочери. Её лицо было спокойным и сосредоточенным в то же время, как будто она готовилась к какому-то важному торжеству. Она тянула меня изо всех своих детских сил к двери... к двери, из которой бил ослепительный свет.

Я встал.

Я сделал шаг.

Ещё один...

* * *

Свет проникал даже сквозь закрытые веки. Силясь, чуть приоткрыл их. Сквозь сполохи ослепительного тумана стали проявляться какие-то тени и голоса.
- Он приходит в себя!... Скорее за Сергеевым!... Показатели нормализуются...
Послышался взволнованный голос Наташи, знакомый и родной.
- Он что очнулся?! Пустите меня!
- Женщина, успокойтесь! Вам здесь вообще не положено!...
Хотел что-нибудь сказать ободряющее. Но язык не слушался меня, как и другие части моего тела. Я плыл на облаках стерильной ваты, ставшей для меня бетонным саркофагом...

Прошло наверно много времени, когда ко мне пустили жену. Я уже понимал, что нахожусь в больнице. Я понимал, что почти не могу двигаться, я понимал, что был без сознания. Я одно не понимал. Как я оказался в больнице?!

Наташа села совсем рядом со мной. Взяла меня за руку. В ответ я смог лишь чуть пошевелить пальцами. Сознание моё потихоньку очищалось от тумана, но не всё ещё было в норме. Наталья сидела передо мной такая, какой я помнил её в дни нашего знакомства и первые годы совместной жизни. Юная, едва-едва шагнувшая в молодость. Я заговорил первым, как обычно

- Как Варя?
- Какая Варя? - на лице жены отразилось искреннее недоумение.
- Ты чего, жена? Дочь наша. Семи лет отроду. Блондинка, рост ниже среднего, характер нордический - говорить было тяжело, но так хотелось, как будто я молчал веками.
- Я тебе не жена и у нас нет детей! - Наташа чуть не взвилась со стула. - Прости, я думала, что ты уже никогда.... я не хотела... прости...
Она заплакала. По щенячьи поскуливая, навзрыд, наотмашь.
Эти слёзы. Вид вмиг помолодевшей жены. Недоумение по поводу наличия у нас дочери стали спазмами выбивать наружу осознание.
- Сколько тебе лет?
- Мне? Двадцать.
- А мне?
- Тебе - тридцать два.
- за что "прости"?
- ты же..., после этой аварии... я не смогла б...
- Что не смогла бы?!
- Вырастить ребёнка одна...
- Понятно...
- Что же мы делать будем теперь?!
- Жить.

Где ты? Что с тобой, моя дочура? Доча, которой у меня не было... и именно тебя никогда не будет...

* * *

[Only registered and activated users can see links]
- Счастливчик.
- Говорят, что пока он у нас отдыхал, его жена аборт сделала.
- Так она ему не жена.
- А-а, тогда сам Бог велел.
Нейрохирург и анестезиолог выпили, не закусывая.

©Арсений Семёнов

serg.2
24.02.2008, 22:52
Я умер почти 9 лет назад. Но я пишу вам не для того, чтобы рассказать как мне тут живется. Я пишу, чтоб рассказать вам свою историю. Историю моей большой любви. И еще хочу сказать, что любовь не умирает. Даже на том свете. Даже если её пытаются убить, даже если этого захотите вы. Любовь не умирает. Никогда. Мы познакомились 31 декабря. Я собирался встречать Новый год со своей третьей женой у своих старых друзей. Моя жизнь до её появления была настолько никчемной и ненужной, что очень часто я спрашивал себя : Для чего я живу? Работа? Да, мне нравилось чем я занимался. Семья? Я очень хотел иметь детей, но у меня их не было. Теперь я понимаю, что смысл моей жизни был - в ожидании этой встречи. Я не хочу описывать её. Вернее, я просто не смогу описать её, чтоб вы действительно поняли, какая она. Потому, что каждая буква, каждая строчка моего письма пропитана любовью к ней и за каждую ресничку, упавшую с её печальных глаз, за каждую слезинку я готов был отдать все. Итак, это было 31 декабря. Я сразу понял, что пропал. Если бы она пришла одна, я бы не постеснялся своей третьей супруги и подошел бы к ней в первую минуту нашей встречи. Но она была не одна. Рядом с ней был мой лучший друг. Знакомы они были всего пару недель, но из его уст я слышал о ней очень много интересного. И вот, теперь, я увидел её. Когда пробили куранты, и были произнесены тосты я подошел к окну. От моего дыхания окно запотело и я написал: "ЛЮБЛЮ". Отошел подальше и надпись на глазах исчезла. Потом было опять застолье, тосты. К окну я вернулся через час. Я подышал на него и увидел надпись "ТВОЯ". У меня подкосились ноги, на несколько секунд остановилось дыхание... Любовь приходит только раз. И это человек понимает сразу. Все, что было в моей жизни до это дня - была мишура, сон, бред. Очень много слов есть этому явлению. Но жизнь моя началась именно в тот новогодний вечер, потому что я понял, я увидел в её глазах, что этот день - тоже первый день в её жизни. Второго января мы переехали в гостиницу, и планировали купить свой маленький уголок. У нас вошло в привычку писать друг другу на окнах записки. Я писал ей "Ты - мой сон". Она отвечала "Только не просыпайся!" Самые сокровенные желания мы оставляли на окнах в гостинице, в машине, у друзей дома. Мы были вместе ровно два месяца. Потом меня не стало.

Сейчас я прихожу к ней только когда она спит. Я сажусь к ней на кровать, я вдыхаю её запах. Я не могу плакать. Я не умею. Но я чувствую боль. Не физическую, а душевную. Все эти восемь лет она встречает Новый год одна. Она садится у окна, наливает в бокал шампанского и плачет. Еще я знаю, что она продолжает писать мне записки на окнах. Каждый день. Но я не могу их прочитать, потому что от моего дыхания окно не запотеет.

Прошлый новый год был необычным. Не хочу рассказывать вам секреты потусторонней жизни, но я заслужил одно желание. Я мечтал прочитать её последнюю надпись на стекле. И когда она заснула, я долго сидел у её кровати, я гладил её волосы, я целовал её руки... А потом подошел к окну. Я знал, что у меня получится, я знал, что смогу увидеть её послание - и я увидел. Она оставила для меня одно слово "ОТПУСТИ"

Этот Новый год будет последний, который она проведет в одиночестве. Я получил разрешение на свое последнее желание, в обмен на то, что я больше никогда не смогу к ней прийти и больше никогда её не увижу. В этот новогодний вечер, когда часы пробьют полночь, когда вокруг все будут веселиться и поздравлять друг друга, когда вся вселенная замрет в ожидании первого дыхания, первой секунды нового года, она нальет себе в бокал шампанского, пойдет к окну и увидит надпись "ОТПУСКАЮ".


Написано Вячеславом Румянцевым. 22.10.2007г.

serg.2
28.02.2008, 15:54
Монеты

Весеннее солнце и свежий воздух утомили мои ноги, и я присел на лавочку.
Слегка щурясь на солнце, закурил.
Из сладкой весенней истомы меня вывел шорох за лавочкой. Я обернулся, и увидел малыша лет шести, который пристально всматривался под лавочку. Пацан неспешно обошел лавочку, все так же продолжая что-то под ней искать.
После рождения моего сына, я стал совсем по-другому, относится к детям.
Рассматриваю малыша.
Одежда до ужаса бедная, но вроде чистая. На носу грязное пятно. Взгляд, его взгляд меня поразил. Было в нем что-то слишком взрослое, самостоятельное. Думал, что показалось, не может в шесть лет быть такого взгляда. Но малыш смотрел под лавочку именно так.
Я достал жвачку и положил подушечку в рот. Малыш на мгновение перевел взгляд на мои руки, и тут же опустил глаза на землю.
- Дядя подними ноги, пожалуйста,- глядя на меня сказал пацан.
Я больше от удивления, чем осознанно поднял ноги над землей. Малыш присел, и внимательно посмотрел на землю под моими ногами.
- И тут нету, - пацан вздохнул
- Жвачку будишь?- спросил я, глядя на этого маленького мужичка.
- А у тебя какая, я люблю фруктовые,- ответил он
- У меня мятная,- я достал жвачку и на ладони протянул ему.
Он, немного помедлив, взял подушечку и сунул в рот.
Я улыбнулся увидев его руки, обычные руки маленького пацана, грязные до ужаса.
Мы смотрели друг на друга и жевали жвачку.
- Хорошо сегодня, тепло,- сказал я
- Снега нет, это очень хорошо,- задумчиво сказал он.
- А чем тебе снег мешал?
- Вот ты даешь, под снегом же ни чего не видно,- заметил мальчуган.
Малыш, засунул руки в карманы, посмотрел на меня и сказал:
- Пойду я, скоро темнеть уже начнет, а я почти ни чего не нашел, спасибо за жвачку, -он развернулся и глядя в землю пошел по алее.
Я не могу сказать точно, что же именно заставило меня окликнуть его, наверное какое то взрослое уважение, к рассудительному пацану.
- А что ищешь ты?- спросил я
Малыш остановился, чуть помыслив, спросил:
- Ни кому не скажешь?
- Хм, нет ни кому, а что это тайна?- я удивленно поднял брови.
- Это мой секрет,- сказал пацан
- Ладно уговорил, честное слово не скажу,- улыбнувшись сказал я
- Я ищу монетки, тут на алее их иногда можно много найти, если знаешь где искать. Их много под лавочками, я в прошлом году очень много тут нашел.
- Монетки?- переспросил я.
- Да, монетки.
- И что прошлым летом, ты их то же тут искал?
- Да искал,- лицо малыша стало очень серьезным.
- А сегодня много нашел,- ради любопытства спросил я
- Щас, сказал он, и полез в карман брюк.
Маленькая рука, достала из кармана клочок бумаги. Малыш присел на корточки, развернул газету и положил на асфальт. В газете блестело несколько монет. Насупившись, малыш брал монетки с газеты и складывал в свою маленькую, грязную ручку. При этом его губы шевелились, видно он очень усердно подсчитывал свои находки. Прошло несколько минут, я улыбаясь смотрел на него.
- Сорок восемь копеек,- сказал он, высыпал монеты в газету, завернул их и сунул в карман брюк.
- Ого, так ты богач,- еще больше улыбаясь, сказал я.
- Неа, мало, пока мало, но за лето я тут много найду.
Я вспомнил своего сына, и себя, а кто не собирает на конфеты или игрушки деньги в детстве?
- На конфеты собираешь?
Малыш насупившись молчал.
- А, наверное на пистолет?- переспросил я
Малыш еще больше насупился, и продолжал молчать.
Я понял, что своим вопросом я перешел какую-то дозволенную черту, я понял, что затронул что-то очень важное, а может быть и личное в душе этого маленького мужчины.
- Ладно, не злись, удачи тебе и побольше монет, завтра будешь тут?- сказал я и закурил.
Малыш, как- то очень грустно посмотрел на меня и тихо сказал:
- Буду, я тут каждый день, если конечно дождь не пойдет.
Вот так и началось мое знакомство, а в последствии и дружба с Илюшей (он сам так себя называл). Каждый день, я приходил на алею, и садился на лавочку. Илья приходил, почти всегда в одно и то же время, я спрашивал его, как улов? Он приседал на корточки, разворачивал газету и с большим усердием пересчитывал свои монетки. Ни разу там не было больше рубля.
Через пару дней нашего знакомства я предложил ему:
- Илюша, у меня тут завалялось пару монеток, может возьмешь их в свою коллекцию?
Малыш на долго задумался, и сказал:
- Неа, так просто нельзя, мне мама говорил, что за деньги всегда надо что-то давать, сколько у тебя монеток?
Я пересчитал на ладони медяки.
- Ровно 45 копеек, - с улыбкой сказал я.
- Я щас, - и малый скрылся в ближайших кустах.
Через пару минут он вернулся.
- На, это я тебе за монетки даю,- сказал пацан и протянул ко мне ладошку.
На детской ладошке, лежал огрызок красного карандаша, фантик от конфеты и кусок зеленого стекла от бутылки.
Так мы совершили нашу первую сделку.
Каждый день я приносил ему мелочь, а уходил с полными карманами его сокровищ, в виде, крышек от пива, скрепок, поломанных зажигалок, карандашей, маленьких машинок и солдатиков. Вчера я вообще ушел сказочно «богат», за 50 копеек мелочью, я получил пластмассового солдатика без руки. Я пытался отказаться от такого несправедливого обмена, но малыш был крепок в своём решении как железобетон.
Но в один день малыш отказался от сделки, как я его не уговаривал, он был непреклонен.
И на следующий день отказался.
Несколько дней я пытался понять почему, почему он больше не хочет брать у меня монетки? Вскоре я понял, он продал мне все свое не хитрое богатство, и ему нечего было дам мне взамен за мои монеты.
Я пошел на хитрость. Я приходил чуть раньше и тихонько кидал под лавочки по несколько монет. Мальчуган приходил на алею, и находил мои монеты. Собирал их, садился у моих ног на корточки, и с серьезным видом пересчитывал их.
Я к нему привык, я полюбил этого мужичка. Я влюбился в его рассудительность, самостоятельность и в настойчивость в поисках монеток. Но с каждым днем, меня все больше и больше мучил вопрос, для чего он второй год собирает монетки?
Ответа на этот вопрос у меня не было.
Почти каждый день я приносил ему конфеты и жвачки. Илюша с радостью их лопал.
И еще, я заметил, что он очень редко улыбался.

Ровно неделю назад, малыш не пришел на алею, не пришел и на следующий день, и всю неделю не приходил. Ни когда не думал, что буду так переживать и ждать его.

Вчера я пришел на ту самую алею, в надежде увидеть Илюшу.
Я увидел его, сердце чуть не вылетело из груди. Он сидел на лавочке и смотрел на асфальт.
- Здаров Илюша, - сказал я улыбаясь во все зубы,- ты чего это не приходил, дождя не было, поди монеток под лавочками лежит видимо не видимо, а ты филонишь.
- Я не успел, мне монетки больше не нужны,- очень тихо сказал он.
Я присел на лавочку возле него.
- Ты чего это, брат, грустишь, что значит не успел, что значит не нужны, ты это брось, давай выкладывай что там у тебя, я вот тебе принес,- и протянул ему ладонь с монетками.
Малыш посмотрел на руку и тихо сказал:
- Мне не нужны больше монетки.
Я ни когда не мог подумать, что ребенок в шесть лет, может говорить с такой горечью и с такой безнадежностью в голосе.
- Илюша, да что случилось? - спросил я, и обнял его за плечи,- зачем тебе вообще нужны были эти монетки?
- Для папки, я собирал монетки для папки, - из глаз малыша потекли слезы, детские слезы.
Во рту у меня все пересохло, я сидел и не мог вымолвить ни слова.
- А зачем они папке?- мой голос предательски сорвался.
Малыш сидел с опушенной головой и я видел как на коленки падали слезы.
- Тетя Вера говорит, что наш папка много пьет водки, а мама, сказала что папку можно вылечить, он болен, но это стоит очень дорого, надо очень много денег, вот я и собирал для него. У меня уже было очень много монеток, но я не успел,- слезы потекли по его щекам ручьем.
Я обнял его и прижал к себе.
Илья заревел в голос.
Я прижимал его к себе, гладил голову и даже не знал что сказать.
- Папки больше нет, он умер, он очень хороший, он самый лучший папка в мире, а я не успел,- малыш рыдал.
Такого шока я не испытывал еще ни когда в жизни, у самого слезы потекли из глаз.
Малыш резко вырвался, посмотрел на меня заплаканными глазами и сказал:
- Спасибо тебе за монетки, ты мой друг,- развернулся, и вытирая на бегу слезы побежал по алее.
Я смотрел ему в след, плакал и смотрел в след этому маленькому мужчине, которому жизнь подсунула такое испытание в самом начале его пути и понимал, что не смогу ему помочь ни когда.
Больше я его на алее не видел. Каждый день в течении месяца я приходил на наше место, но его не было.
Сейчас я прихожу на много реже, но больше ни разу я его не видел, настоящего мужчину Илюшу, шести лет от роду.
До сих пор, я бросаю монеты под лавочку, ведь я его друг, пусть знает, что я рядом.

© Redd

бунтарка
07.03.2008, 23:10
блин, все истории такие, аж задевает заживое........

Блондинка Ксю
08.03.2008, 00:40
Я тоже когда читала мурашками покрылась .....

serg.2
10.03.2008, 14:40
Письмецо в конверте
А напишу-ка я о конце восьмидесятых, уж больно осень в восемьдесят восьмом была теплой, теплой и солнечной. И воздух был особенный. Сидеть бы мне сейчас да писать о любви, придумать сказку какую-нибудь, а может и просто стишок сочинить. Так нет, опять кто-то не прав или же я опять не в такт. И опять спать не могу и опять мне писать, выстукивая по клавишам. Характер такой наверное. Как еще клавиатура меня терпит, не знаю, я бы на ее месте давно уже сломался да в запой ушел. На чем же я остановился? Ах да, на воздухе. Да, воздух был в самом деле особенный. Строили мы по-прежнему коммунизм, я не строил - меня в том году только в пионеры приняли, а коммунизм, он сам по себе строился да крепчал, да воздух был уже не тот. Веяло уже чем то новым, а новое это, будоражило людей, заигрывало с ними да надежду подавало. Правда чем надежды эти обернуться оно не рассказывало. Это позже мы узнаем, что не так вкусна кока-кола как компот бабушкин, да и Шварценеггер не особо тягаться с нашими самбистами собирается, а мороженое импортное, красочное да невиданное, не такое как наш пломбир, за двадцать еще копеек, а гораздо хуже. Но тогда нам еще и сравнивать то не с чем было. Но нашептывали нам уже о том, что рядом это все, удивительное, доселе невиданное. И мы верили, воспитаны мы так, чтобы верить, верить да надеяться. Да и не о переменах писать я решил, не о том что было и не о том что будет, напишу ка что-нибудь лёгенькое, обыденно-прозаичное, о проблемах вечных да о семьях обычных. Их тогда побольше было, чем сегодня, сегодня что ни семья - так диво дивное. Одни имена чего стоят, уже одного Хосе Петровича знаю да двоих Луис-Альберто Михайловичей, а в Украине говорят вообще Гарри Поттер появился. Что ни напиши - люди все равно оригинальней окажутся. Да и не о семьях писать я буду, одну затрону да и ладно. Нормальную, скучную даже может, ни измен тебе супружеских ни детей внебрачных, живут себе да любят друг-друга и дальше так жить будут. Честно, не шучу. Экстрима и сплетен здесь не будет, не ждите, но если заставил я вас до строк этих дочитать, то не обессудьте, закрыть книгу да в сторону отложить еще не поздно, тем более столько в интернете скандалов да порнухи, да и креативов хороших и интересных хватает, так что скучать не придётся. Там то хоть запятых нет, неправильно расставленных, да хоть экшн какой-никакой. Ну а уж если и дальше читаете, то потом не ропщите, история то в самом деле обычная, спорами на форуме о детях, навеянная.

- Здравствуй, милый, - Людмила услышала звук открывающейся двери и поспешила мужу навстречу.
- Приветик, - по привычке шёпотом, ответил ей Володька, - спит уже?
- Да какой там спит, притворяется, ты же знаешь, без тебя редко засыпает, - шёпотом ответила жена и добавила, - сейчас вид будет делать, что в туалет проснулась сходить.
Дверь детской медленно открылась и на пороге появилась их дочка, девочка лет шести. В пижамке байковой, глаза чересчур усердно протирающая, будто не понимает еще ничего.
- А кто это тут у нас еще не спит? - Володя к дочери наклонился и руки ей протянул.
- Папочка, - девчушка в миг оказалась на руках отца, - папочка, ну почему ты опять так поздно? Ведь ты же обещал.
- Работа, работа, доченька, - лицо Володькино засветилось, несмотря на усталость.
- Тебя директор не отпускает?
- Да, ну а ты почему не спишь? Ты же тоже обещала, - хотя и знает он ответ, да интересно ему просто, схитрит на этот раз дочурка его или правду скажет. А она обняла ручонками за шею его, личиком в плечо уткнулась, как котёнок играющийся.
- Эх ты, хулиганка, - Володя поставил ее на пол, - беги спатки, завтра в садик проспишь.
- А ты меня повезёшь?
- Ну конечно, ты же папина дочка.
- А в зоопарк на выходных?
- Пойдём, обязательно, беги спать, - посмотрев в след дочери, он прошёл на кухню.

- Не обещал бы ты ей заранее, уже в прошлые выходные не смог, - заметила жена, - расстраивается она очень.
- Да надо вырваться, - вздохнул Володя, - у меня новостей вагон. Разогреешь еду - садись, рассказывать буду, а я пока руки помою.

А потом они ужинали, а он рассказывал, что преобразуется теперь их кооператив, где он инженером работает, в общество с ограниченной ответственностью. И директоров теперь трое будет, и Семён Исаакович теперь не директор больше, а генеральный директор, и одним из троих директоров его назначили. Пусть неплохо он зарабатывал уже и на должности инженера, но сейчас еще большие возможности открываются. Хотя и работы с ответственностью тоже побольше будет.
- Да куда же еще больше то? - приятно это его жене, но и мужа жалко, вертится целыми днями как белка в колесе.
- Надо работать, Люда, надо. Мы же не для себя вертимся, вон Жанка подрастает. А мне для нее весь мир хочется к ногам бросить, сердце болит когда дорогую игрушку вижу и понимаю, что купить не могу.
- Ну в этом то она, слава Богу, не капризная. Хорошая девчонка растёт, ты бы видел как она уже читать научилась, - Люда посмотрела на мужа с умилением, понимала как ей повезло, что он дочь так любит, что ее, несмотря на десять лет брака, до сих пор на руках носить готов. У подружек не так, хотя какие там подружки, чересчур у них "не так" в семьях, чтобы они до сих пор подружками оставались.
- Тебе когда вставать то?
- Рано, Люда, мне прямо Жанку жалко, но пообещал, придётся к семи ее в садик уже вести.

И завертелась жизнь своим чередом, она и раньше то не скучная была, а теперь так и вообще весёлая стала. Работы - непочатый край. Развивалась страна потихоньку, от социализма еще не отвернулась, а капитализму застенчиво уже так глазки строить начала. Да только чтоб глазки эти строить много работать приходилось. Потом начнут кричать люди, выясняя откуда же деньги у других людей взялись, чужой работы то не видно, а в то время, деньги то были, да небольшие и незаметные еще. И тратить их люди еще не научились, да и времени тратить то не было. Володьку того спросить - зачем работает, придумает на ходу что-нибудь, а сам понимает, что в общем то из-за дочки все, да и характер такой. Свою фирму бы ему открывать, да видать рано еще было, всему свой срок на Земле. Молодой был, да и в сознании его не умещалось это в те годы. Да и не только у него, а и у многих тогда еще.

Курилка была полна, сотрудники вышли покурить да языки почесать. Чем же еще в курилке заниматься. Уборщица Степановна и та тут как тут, вид делает, что пыль протирает, но на нее не сердятся, за свою принимают и знают о ее слабости, все ей знать надо. Да и не проболтается она никогда никому. Старая школа, еще сталинская.

- Ну вы как хотите, а странный мне этот Володька наш, - вечно потеющий от избытка веса главбух Кузьмич прикуривал сигарету.
- Ну зато специалист хороший, - возразил ему инженер.
- Странный, странный, - подтвердила Люська, секретарша генерального.
- Не, ну я ему как мужику говорю, пойдем в субботу, в баньке посидим, пивка попьём, - не унимался Кузьмич, - а он заладил "Семья, дом, семья, дом". Как нерусский какой. Пить - не пьёт, курить - не курит. Я ему объяснять было начал, что деньги домой носишь, детенка состругал, чего еще надо? Ну что семья? Надо и мужиком то побыть - смотрит он на меня глазищами по пять копеек. Ну как с инопланетянином разговариваю, честное слово.
Мужчины согласно закивали, работы то много, это всем понятно. Но иногда можно и вырываться в мужской компании. А этот странный какой-то.
- Вот это точно, сынок, - уборщица встряла в разговор, - насчёт глазищ его я молчала, а тут люди то все свои. Бешеный он какой-то.
- Ой, да ладно тебе, Степановна, чего это он бешеный? Чудной парень немного, ну да ладно. Бешеным то я его еще не видел, - опять вступился инженер, - да и понимать надо, мы тут с восьми до пяти, а у них то работы побольше.
- Ой не можу больше на сэрци дэржаты, - Степановна когда волновалась всегда на суржик переходила, - вы ж ничого не знаетэ.
Компания заинтересовано посмотрела на нее. Степановна партизанка еще та, от нее дезинформации не услышишь.
- Два месяца назад, - продолжила она, - вы ж у баню пишлы. А я вбырала та Володька отой ваш та гиниральный на работе булы. Хлопцы какие-то приехали и к гиниральному в кабинет. Спортивные такие ребята, на машине заграничной. Один - высоченькый, хомякуватый такый и грузин з ным, или чечен - я в них не розбыраюсь. Исаакович наш як раз шо-то с Володькой обсуждал, я ж там в кабинете у гинирального убираю в уголку.
Компания закивала, мол не тяни, все знали талант Степановны делать вид, что занята уборкой в нужном месте в нужное время и ее талант незаметной при этом оставаться.
- Ну Володька встал когда они зайшлы, он же в нас под культурного всегда.
- Ну тут, Степановна, извиняй, касательно вежливости - у Володьки поучиться можно.
- Видела я его оту "вежливость", от як раз тогда и видела, - Степановна сделала жест рукой, чтобы не перебивали, - хлопцы начали шо-то гиниральному про деньги и безопасность рассказывать, ну оно ж и понятно вреня сейчас такое, на Володьку внимания не обращают. Он же худый, против них как студент. Исаакыч, гляжу спугался, а Володька наш смотрю красный стойить та говорыть им: "Ребята, у нас совищание - подождить за дверью!" Ну тут конешно они не выдержали, тот што побольше сказал што-то, шо - не помню, и на Володьку как пойдёт. Мама дорогая, шо тут началось! Я ж даже крестится забула, - Степановна сложила руки на груди.
- Не тяни, Степановна, не тяни!
- Он же как бес какой-то.
- Кто, "хомякуватый"?!
- Володька ваш, ирод! Глазищи бешеные, лицо красное, два раза вдарыв и хлопец без сознания. Кавказец - той побёг из кабинета, так эта сатанюка - за ним! А я смотрю - сижу я в корзине для бумаг, как я в нее уселась и не помню даже. Ну я на карачках бегом к дверям - смотрю догнав того кавказца, с ног сбил та лупит його ногамы. А тот голову закрыл руками, та кричит толька: "Ашибка, брат! Ашибка, мамой клянусь!" Потом Володька вспокоился немножко та назад в кабинет, мимо меня проходить, а глазющи как у сатанюки. От тогда я перекрестилась.
Собравшиеся переглянулись между собой.
- Боже мой, с маньяком под одной крышей работаем, - Люська сделала испуганные глаза, - это же надо так, вместо того чтобы культурно в милицию позвонить.
- Да ладно, что ты там знаешь, - отмахнулся Кузьмич, - Сейчас не те времена уже. А как это он так?
- Да боксом он занимался, - вставил инженер, - сам мне когда-то обмолвился, я еще не поверил.
- Вот там ему последние мозги и отбили, - утвердительно кивнул головой главбух.
- Ну насчет мозгов не надо, - толстая бухгалтерша, решила восстановить справедливость, - Мозги у него на месте, вспомните сколько проектов он в фирму то притянул.
- Так то ж касательно работы, - отмахнулся главбух, - а касательно жизни - под каблуком у жены сидит, да еще и псих, как выяснилось.
- А жена его, тоже дура еще та, - секретарша поправляла тушь на ресницах, - мы с моим встретили их в парке.
- Это с Гришкой что ли? - уточнил главбух.
- Да с каким Гришкой, вспомнил тоже, у меня другой уже, - уточнила секретарша. Главбух хотел съязвить по этому поводу, но уж очень было интересно почему жена Володьки дура.
- Идут значит, спорят о чем-то, я то думала проблема какая-то, специально со своим подошла, познакомились. Так они оказывается книжку прочитали, Булдакова какого-то или Булдахова.
- Булгакова может? - уточнил инженер.
- Мудакова! - огрызнулась секретарша, - все они, Мудаковы. И книжку обсуждают! Ну нормальные они вообще? - Люська окинула взглядом присутствующих, - я еле сдержалась, сказать хотела: "Телевизор купите себе, серость!" Ну я еще минут пять с ней поговорила - темень полнейшая, ни про Шанель не знает, ни про Диора, экономисткой где-то в ЦНТИ работает.

К курилке приблизился Артем, он был одним из новых директоров. Рубаха-парень, очень компанейский и не скрывающий своих любовных похождений, он тем не менее был лучшим другом Володи. При нем обсуждать Володьку было чревато. Собравшиеся покачали головами и быстро сменили тему разговора.

Артем с Володей стояли на улице, Артем вышел покурить, Володька же, как некурящий, просто с другом поговорить.
- Времени никакого не остаётся.
- Это уж точно, не в баньке попарится, не на шашлычки съездить...
- Да какие там шашлычки, я вон с дочуркой все никак позаниматься не могу. Хорошо еще жена меня поддерживает, понимает что работы много, - посетовал Володька, - А твой малой как? Твоему же как и моей, уже семь скоро?
- Нормально, жена занимается, - Артем затянулся, - ты конечно, Володь, извини, но не надо так парится. Ты мужик - своё дело сделал - дальше бабы пусть разгребают.
- Нет, - Володя покачал головой, - не могу так. Она как прибежит ко мне, ручонками своими обнимет - умер бы от счастья. Все жалуется, что меня дома не бывает, а что я ей объясню? Ребёнку разве расскажешь что работы много.
- Ой, забалуешь ты ее...
- Да когда баловать, ухожу - еще спит, прихожу - из постельки выпрыгнет, прибежит ко мне и опять спать. А мне и с ней пообщаться хочется и работать надо, для нее же.
- Ты для себя работал бы лучше. Хоть немного, - Артем хитро прищурился.
- Эх, Артемка, не понять тебе. Она для меня и есть все. Вчера представляешь до чего дошло, спрашивала меня весь вечер: "А ты директор?" - я ей объясняю, что да. А она меня про других наших директоров, да про то, почему если мы директора, то кто-то еще нами командует и домой не отпускает. Я ей про генерального, да почему он генеральный и что это значит. А у самого на душе так неприятно, детство прямо какое-то, хочется мне для нее самым-самым казаться.
- Да у тебя с ней, прям как с моей Ларкой новой, - засмеялся Артем, - так я ей про генерального и не рассказываю, директор мол и все тут.
- Ну давай еще любовниц своих сюда приплетёшь!
- Да ладно, не кипятись. Хотя Исаакыч, тоже хорош, гонит нас в хвост и в гриву. Вон завтра суббота, а нам опять с бумагами копаться, да совещание назначил. А в воскресенье нам с тобой уже в Тобольск лететь.
- Опять зоопарк накрылся...

Володя проснулся в семь утра, тихо, стараясь не разбудить жену, пошёл готовить себе завтрак. Вода для кофе уже начала закипать, когда дверь приоткрылась и дочурка заглянула на кухню.
- Солнышко моё, ты чего не спишь? Суббота же.
Жанна в своей пижамке прошла и села за стол, Володька потрепал ее золотистые волосики.
- Ты на работу?
Он пожал в ответ плечами и виновато улыбнулся.
- А ты мне можешь кое-что пообещать? Нет, оно не такое сложное как зоопарк. Можешь?
- Я постараюсь, - он боялся сказать лишнее слово.
- Отдай это вашему генеральному директору, - она протянула отцу запечатанный конверт, - только поклянись, что отдашь и заглядывать внутрь не будешь.
- Клянусь, - он улыбнулся.
- Нет, ты сильно-сильно поклянись.
Он хотел ее переспросить: "Неужели я тебя когда-нибудь обманывал", но осекся и просто сказал:
- Очень, очень тебе клянусь.

Через час он приехал домой, Жанна оделась очень быстро, а день был как раз прекрасный. И для того чтобы в зоопарк сходить, и для того, чтобы молочный коктейль в "Буратино" тянуть через трубочку. А потом долго-долго бродить по городу, отвечая на тысячи детских "почему", смотреть как опадает листва и как рабочие спешат украсить город к приближающемуся празднику 7 ноября. А еще понимать и гнать от себя эту мысль, как же крепко она держит его ручонкой за палец и отпустить боится. Неизвестно, открыл ли он конверт, перед тем как показать письмо Семёну Исааковичу, или так и отдал запечатанным. Да и не важно это, наверное важнее, что тот день так запомнился ему и его дочери. И важно то, что потом он всегда находил для нее время, как удавалось - тоже неизвестно, но выкраивал. А еще важно, что генеральный почему-то решил сам отвезти его в аэропорт в воскресенье. И уже там, в аэропорту перед вылетом, отдал ему назад это письмо.
- В самолёте почитаешь, - добавил он, - и ты знаешь, она в чем-то права...
А уже в самолёте Володька читал старательно выведенные печатные буквы:
"Мне очень сильно нужен папа. Даже больше чем новая кукла и больше чем новый велосипед. Пожалуйста очень-очень вас прошу, отпустите его домой. Дочка Жанна."

Ну вот и дочитали мы до конца, хотя предупреждал же, что интриги не будет, да и не про семью писал, а как и обещал слегка затронул только. Да и год то восемьдесят восьмой для этой повести совсем неважен. Просто больно уж хорошая осень выдалась тогда, красивая и не дождливая. Да воздух был особенный тогда, обманчивый наверное, но людям запомнился. Многое с тех пор изменилось, даже и вспоминать то все страшно, но как ни странно многое осталось прежним.

© IKTORN

serg.2
27.03.2008, 11:21
Счастье. Тебе.

Забудь все, что ты знал о жизни и просто раскрой глаза
к/ф «Ванильное небо»


Слегка торопливые, но ровные удары капель о стекло. Они так отчетливо слышны, когда ты сидишь в тишине своей квартиры. Тогда они и только они — главные актеры твоего личного спектакля, твоей личной драмы. Их стук бьет по мембранам твоих мыслей и тревожит душу возможностью иного. Они, эти же капли, звучат совсем по-другому, когда разбиваются о ветровое стекло твоего автомобиля, несущегося по загородному шоссе в темноту ночи, сминая шинами мокрый асфальт того, что было и от чего тебе так хочется убежать. И все же... Это тот же дождь, это тот же ты.
- Марина... - он снова замолчал, еще сильнее сдавив обод рулевого колеса.
- Что? - в ее голосе не было слышно ничего. Отрешенность, пустота. Так бывает, когда решение уже принято и человек не искушает себя возможностью его пересмотреть.
- Ты понимаешь, что это будет означать... Ну... В общем, это конец.
- Андрей, это то, к чему мы пришли с тобой. Дальше — только боль. Давай не будем дарить друг другу боль и просто поступим так, как должны поступать взрослые люди?
Дождь бил по стеклу, совсем не обижаясь на дворники, что пытались его сбросить. Дорога петляла и вилась быстрой и опасной змеей, готовой вонзить клыки в несущуюся по ней машину.
- Марина... - снова молчание. Она терпеть не могла, когда он делал так. Начинал говорить и тут же замолкал.
- Что?! - уже раздраженно откликнулась она.
- Марина, держись!!!
Ночь закричала тормозами и ударила в глаза яркой вспышкой боли. Обломки машины, обрывки жизни, горячая, красная кровь.
Почему останавливается время? Почему оно может ускоряться? Разве не должно оно просто идти...
Марина... Как же так...
Ее закрытые глаза не реагировали на растерянный шепот Андрея. Как душа ее не реагировала на старания врачей, что пытались вытянуть ее оттуда, куда ее забросило аварией.
***
Марина потянулась и улыбнулась, открывая глаза. Она опять забыла задернуть шторы и утреннее солнце вовсю хозяйничало в комнате, отражаясь в зеркалах и стеклах.
- Андрей? - негромко позвала она.
Ей никто не ответил, но она не удивилась и не расстроилась. Андрей уже час как был на работе.
Умывшись, она вышла на кухню.
- Андрюшка... - улыбка снова появилась на ее лице.
«Маришка, я убежал на работу, завтрак в микроволновке, кофе свари сама, ок? Люблю тебя. Я.»
Записка была прилеплена к стенке холодильника магнитом в виде крабика. Это был их «любимый крабик», которого они привезли прошлым летом с отдыха на Бали.
Солнце снова поцеловало ее, как только она вышла из подъезда. Игривое весенне солнце, оно нахально брызнуло ей в глаза своими лучиками прямо из зеркала заднего вида ее машины.
Сигнал смс-ки она услышала сразу, как только выехала со двора.
«Марин, давай не в Пассаже встретимся, а на Подоле, где в прошлый раз? Я не успеваю — моего мастера еще нет, а кому другому ногти доверять не хочу».
Это была шебутная и непутевая Ленка, вечно она опаздывает, Марина слегка нахмурилась и включила левый поворотник, а не правый, как собиралась в начале.

***
Почему-то весной солнце не разливается вокруг ровным потоком, как в жарком августе. Оно обязательно прыгает повсюду быстрыми и ловкими зайчикам, отыскивая любую поверхность, от которой может отразиться.
Марина улыбнулась и открыла глаза.
Снова солнце, но уже на кухне. Чуть щурясь, она прочитала записку от Андрея.
«Маришкин, я тебя люблю. На завтрак тебе тортик, я утром сбегал купил.»
И вправду, тортик стоял в холодильнике, уже нарезанный и заботливо прикрытый салфеткой.
Андрюшка... - Марина улыбнулась.
Пронзительно-яркое, голубое весеннее небо совершенно не хотело прятать в себе солнце. И оно пропитывало радость лица людей, что спешили по своим делам. Даже мордочка ее машины, всегда такая слегка обиженная, сегодня улыбалась весело и лукаво.
«Динь-динь» - звякнул ее мобильный.
«Мариночка, давай в Пассаже, а? Я не успеваю доехать. Ленчик»
Дал же Бог лучшую подругу! Марина покачала головой и начала перестраиваться в правый ряд.

***
Теплый, горячий, оранжевый свет заиграл на ее веках и она, улыбнувшись, открыла их.
- Андрей?
Впрочем, на ответ она не рассчитывала, Андрей уже час как был уже в офисе.
«Маринко-корзинко! Загляни в сковородку, там вкусное. Люблю тебя. Я.»
Она бережно сложила записку и положила ее к остальным.
Почему-то весной все звуки становятся ярче, запахи острее, а солнце нахальнее. Марина шла к машине и невольно щурилась от брызгавшего отовсюду солнца.
И... Уже взявшись за ручку дверцы автомобиля она вдруг остановилась. Солнце... Так много солнца... Почему оно кажется ей таким одинаковым?
Она села внутрь, но дверь не закрыла и заводить двигатель не стала.
«Динь-дилинь». Пришла смс-ка.
Марина достала телефон из сумочки.
«Солнце, застряла в пробке на мосту Патона, буду на полчаса позже, там же. Леночка»
Марина снова нахмурилась. Что-то было не так. Но вот что?
***
Слегка торопливые, но ровные удары капель о стекло. Они сливаются в ровный шум, вплетающийся в рев двигателя, когда ты несешься по ночной загородной дороге. И они же слышны так отчетливо и ярко, когда ты сидишь дома, в ночной тиши. Каждый их удар по стеклу задевает струны твое души и тревожит ее невозможностью изменить то, что уже произошло и еще больше тревожит возможностью того, что может быть.
Андрей скользнул взглядом по книжной полке. Институт Монро, работы Дофе, монографии Центра Анны Вайз. Сколько лет прошло с тех пор, как он впервые прочитал о том, что таилось в них. Кто мог знать, что знания о бинауральных ритмах помогут ему. Помогут дать счастье. Счастье, как понимал его он.
У дальней стены, заботливо прикрытая ширмой стояла койка, к которой прилепились системы жизнеобеспечения.
Опутанная трубками, бледная... Там лежала Марина, ее глаза под плотно закрытыми веками беспокойно двигались. Что-то снилось ей.
Андрей знал что...

Почему останавливается время? Почему оно может ускоряться? Разве не должно оно просто идти...

© Ammok

бунтарка
28.03.2008, 00:13
я постоянно читаю истории которые здесь выкладываются, очень сильно задевают.
serg.2 - спасибо тебе большое!!!

Блондинка Ксю
28.03.2008, 13:02
Я с монитора устаю читать. Копирую и распечатываю))

serg.2
28.03.2008, 16:47
Я дождусь..

Такое солнце, что хочется бежать к людям. Все время хочется бежать к людям, я и бегу. Прибегаю, ступорозно молчу, вяло улыбаюсь, потом мы выпиваем, я говорю много вещей, которых не помню, жалуюсь, шучу, прижимаюсь. А людское тепло не долетает, всё никак не долетает до меня. Все самые лучшие слова, сказанные мне, сгорают послойно в моей атмосфере. Где-то внутри, в полной тишине, кто-то маленький, темный и пушистый неостановимо плачет горючими слезами, дрожит и дичится и не ест из рук. Шестнадцать дней мою любовь носят черти, они носят его на сплетенных беспёрых крыльях так далеко от меня. Они, не я, баюкают его и поют ему песни нездешними голосами. И свой золотой сон я смотрю без него, глотаю это солнце без него, давлюсь, конечно, но глотаю, обжигая губы. Я боюсь заходить в его комнату, боюсь, что его отсутствие облепит меня со всех сторон и беззвучно задушит. Моя любовь, моя одиночная камера, пыточная камера обскура, проецирующая дни счастья на темную сторону меня. Где-то внутри, в мягких стенах, кто-то маленький, темный и пушистый разрывается в крике, как выдранная из земли мандрагора; Боже, ему так больно, что у меня трясутся руки.

Шестнадцать ночей черти стелют тебе шелковые постели за горами, за лесами, за чужими городами, дуют в уши, шепчутся, ластятся, путают волосы. А мои ладони горят, мне так нужно сжимать ими твою голову, упиваясь насмерть тем, что ты живой, моргаешь, дышишь, просто дышишь рядом. Как жаль, что я не могу сказать этого по телефону, а просто тупо мычу: когда?.. И еще: приезжай скорее. Мой дар речи, дивный Божий дар мне изменяет. Ах как бы дождаться, как бы попасть в те края, где ждет нас наш берег зеленого моря. Когда мы туда попадем, то первые сто лет будем просто кататься колбаской, обнявшись, вжимая друг друга в мокрый песок, от радости встречи. Как смешно жить мою и твою жизнь бок о бок, предвкушая эту встречу и мучаясь несовпадениями. Как смешно, что десять лет подряд я так пристально и так непостижимо. И чем дальше ты от меня, тем отчетливей я тебя вижу: наскальная живопись на внутренних сводах черепа, освещенная горячечным факелом моей любви

Почему-то в последние дни я могу есть только помидоры, только эти кровавые плоды. Наверное, мне не хватает крови, мои русла пересохли, мое дыхание горчит от сигарет. Лучший способ ожидания - это писать тебе бесконечные письма, которых ты не получишь. Шестнадцать раз твое солнце всходило на четыре часа раньше, чем мое, а мое садилось на четыре часа позже. Сто двадцать восемь часов темноты - время чертей, что носят тебя за пазухой, хохоча и раскачивая. Но я дождусь. Я всегда дожидаюсь.

(с)hrivelote

serg.2
28.03.2008, 23:30
Это было так давно.
***
- Расскажи мне сказку...
Она доверчиво уткнулась мне в ладонь и закрыла глаза.
Я чуть вздрогнул от прикосновения коротко стриженных, еще колючих на кончиках, волос. Этот ежик – это все, что осталось от ее красивых, таких длинных волос, что светлой волной сбегали раньше по ее плечам.
- Расскажи… Знаешь про что расскажи… - она улыбнулась, вспоминая свою любимую сказку, - расскажи про то как Великаны лес рубили… Или про цветочек и камушек.
Она лежала с закрытыми глазами и улыбалась. И во всем этом, в этих закрытых глазах, в этой улыбке, было столько всего, чему не находилось слов для пояснения. Да и не нужно было, пояснение это. Это было – родом из детства.
- Или знаешь… Может не надо сказку.
Она открыла глаза. Приглушенный свет в комнате странно отражался в ее глазах и от того, вглядываясь в них, я как будто видел небо, с пробегающими по нему облаками.
Синее небо с облаками боли, постепенно заполняющими его. Заполняющими все быстрей и быстрей. Как будто там, в ее небе, собиралась гроза. Там теперь часто шли грозы…
- Не надо сказку. Просто обними меня. Мне больно.
Я неловко склонился над ней и обнял. Как мог.
За окном куда-то шло время. За окном кто-то где-то жил. Несколько десятков миллиметров стекла и жалюзей отделяли нас от совершенно другого мира.
- Лешенька… Там во втором ящике, я знаю… Дай мне…
- Нет. – твердо ответил я.
- Прошу…
- Там нет ничего. Ты вколола это себе ночью, когда я уезжал домой.
- …
Тихие всхлипывания… Почему-то их слышно гораздо лучше, чем даже самый громкий плач. Ее худенькое тельце дрожало у меня на руках. Она содрогалась всем телом, содрогалась в такт боли, которая играла в ней сейчас сумасшедшим джазз-бендом…
- Позвони Мишке Ковалю… У него есть, я знаю.
Я осторожно опустил ее голову на подушку.
- Катюш… Ты помнишь наш уговор. Я здесь, я с тобой, но я не буду делать ничего для того, чтобы ты продолжила. И только на таких условиях я здесь. Без меня ты можешь звонить кому угодно. Если хочешь, я могу уйти…
- Нет! Не надо! – она вцепилась мне в руку и крепко-крепко к ней прижалась.
Жестокость, боль. Иногда они нужнее мягкости и ласки. Иногда они и есть истинная доброта. Иногда ли? Этот вопрос не ко мне. Этот вопрос к тем, кто сделал этот мир таким.
Я тихонечко гладил ее по голове. Короткие волоски приминались под моей ладонью и тут же распрямлялись. Мне было щекотно, но я не смеялся.
Катенька задышала ровнее.
- Расскажи мне сказку… - она не улыбалась, и глаза ее были закрыты. – Расскажи мне сказку. Только не добрую. Расскажи мне сказку из тех, что обычно люди рассказывают друг другу. Пусть она неправда, как те, что ты рассказываешь мне. Мне сейчас не снести правды…Прошу.
Я гладил ее по голове и молчал. Просто сидел, гладил по голове и слушал, как дыхание ее становится ровнее и глубже. Слушал как сон, самая лучшая сказка на свете, приходит к ней.
***
Через пару дней я оставил ее у родителей. Мне нужно было уехать на месяц из города.
Вернувшись, я узнал, что Катя снова пропала. Снова убежала к тем своим, «как бы друзьям».
Искать ее снова я не стал. Ушел дальше своей жизнью.
А вот недавно, случайно вдруг увидел ее.
Светлая, беззаботная улыбка, пушистая челка над небесно-синими глазами.
Почему-то родители отдают именно такие фотографии, когда заказывают надгробия для своих детей.
Именно такие. Родом из детства…

© Overload

serg.2
14.04.2008, 09:54
Про мужчин и 8 марта

Ранее утро… 8 марта. Будильник зазвенел и, даже не успев как следует начать свою песню, умолк под натиском моего пальца. Почти в темноте оделся, тихо прикрыв входную дверь, направился к базару. Стало чуть светать.
Я бы не сказал, что погода была весенней. Ледяной ветер так и норовил забраться под куртку. Подняв воротник и опустив в него как можно ниже голову, я приближался к базару. Я ещё за неделю до этого решил: никаких роз, только весенние цветы… праздник же весенний.
Я подошёл к базару. Перед входом, стояла огромная корзина с очень красивыми весенними цветами. Это были Мимозы. Я подошёл. Да, цветы действительно красивы.
- А кто продавец, - спросил я, пряча руки в карманы. Только сейчас, я почувствовал, какой ледяной ветер.
- А ты сынок подожди, она отошла ненадолго, щас вернётся, - сказала тётка, торговавшая по соседству солёными огурцами.
Я стал в сторонке, закурил и даже начал чуть улыбаться, когда представил, как обрадуются мои женщины, дочка и жена.
Напротив меня стоял старик.
Сейчас я не могу сказать, что именно, но в его облике меня что-то привлекло.
Старотипный плащ, фасона 1965 года, на нём не было места, которое было бы не зашито. Но этот заштопанный и перештопанный плащ был чистым. Брюки, такие же старые, но до безумия наутюженные. Ботинки начищены до зеркального блеска, но это не могло скрыть их возраста. Один ботинок, был перевязан проволокой. Я так понял, что подошва на нём просто отвалилась. Из-под плаща была видна старая, почти ветхая рубашка, но и она была чистой и наутюженной. Его лицо было обычным лицом старого человека, вот только, во взгляде было что-то непреклонное и гордое, не смотря ни на что.
Сегодня был праздник, и я уже понял, что дед не мог быть небритым в такой день. На его лице было с десяток порезов, некоторые из них были заклеены кусочками газеты.
Деда трусило от холода, его руки были синего цвета… Его очень трусило, но он стоял на ветру и ждал.
Какой-то нехороший комок подкатил к моему горлу.
Я начал замерзать, а продавщицы всё не было.
Я продолжал рассматривать деда. По многим мелочам я догадался, что дед не алкаш, он просто старый измученный бедностью и старостью человек. И ещё я просто явно почувствовал, что дед стесняется теперешнего своего положения за чертой бедности.
К корзине подошла продавщица.
Дед робким шагом двинулся к ней.
Я то же подошёл к ней.
Дед подошёл к продавщице, я остался чуть позади него.
- Хозяюшка… милая, а сколько стоит одна веточка мимозы? - дрожащими от холода губами спросил дед.
- Так, а ну вали от сюдава алкаш, попрошайничать надумал, давай вали, а то… - прорычала продавщица на деда.
- Хозяюшка, я не алкаш, да и не пью я вообще, мне бы одну веточку… Сколько она стоит? - тихо спросил дед.
Я стоял позади него и чуть с боку. Я увидел, что у деда в глазах стояли слёзы…
- Одна? Да, буду с тобой возиться, алкашня... Давай, вали отсюдава, - рыкнула продавщица.
- Хозяюшка, ты просто скажи, сколько стоит, а не кричи на меня, - так же тихо сказал дед.
- Ладно, для тебя, алкаш, 5 рублей ветка, - с какой-то ухмылкой сказала продавщица. На её лице проступила ехидная улыбка.
Дед вытащил дрожащую руку из кармана, на его ладони лежало, три бумажки по рублю.
- Хозяюшка, у меня есть три рубля, может, найдёшь для меня веточку на три рубля? - как-то очень тихо спросил дед.
Я видел его глаза. До сих пор, я никогда не видел столько тоски и боли в глазах мужчины.
Деда трусило от холода как лист бумаги на ветру.
- На три тебе найти, алкаш, га, га, га, щас я тебе найду, - уже прогорлопанила продавщица.
Она нагнулась к корзине, долго в ней ковырялась…
- На держи, алкаш, беги к своей алкашке, дари, га, га, га, га, - дико захохотала эта дура.
В синей от холода руке деда я увидел ветку мимозы, она была сломана посередине.
Дед пытался второй рукой придать этой ветке божеский вид, но она, не желая слушать его, ломалась пополам, и цветы смотрели в землю… На руку деда упала слеза… Дед стоял и держал в руке поломанный цветок и плакал.
- Слышишь ты, сука, что же ты, *****, делаешь? – начал я, пытаясь сохранить остатки спокойствия и не заехать продавщице в голову кулаком.
Видимо, в моих глазах было что-то такое, что продавщица как-то побледнела и даже уменьшилась в росте. Она просто смотрела на меня как мышь на удава и молчала.
- Дед, а ну, подожди, - сказал я, взяв деда за руку.
- Ты, курица тупая, сколько стоит твоё ведро, отвечай быстро и внятно, что бы я не напрягал слух, - еле слышно, но очень понятно прошипел я.
- Э… а… ну… я не знаю, - промямлила продавщица
- Я последний раз у тебя спрашиваю, сколько стоит ведро!?
- Наверное, 500 рублей, - сказала продавщица.
Все это время дед непонимающе смотрел то на меня, то на продавщицу.
Я кинул под ноги продавщице купюру, вытащил цветы и протянул их деду.
- На, отец, бери, и иди поздравляй свою жену, - сказал я.
Слёзы, одна за другой, покатились по морщинистым щекам деда. Он мотал головой и плакал, просто молча плакал…
У меня у самого слёзы стояли в глазах.
Дед мотал головой в знак отказа, и второй рукой прикрывал свою поломанную ветку.
- Хорошо, отец, пошли вместе, - сказал я и взял деда под руку.
Я нёс цветы, дед свою поломанную ветку, мы шли молча.
По дороге я потянул деда в гастроном.
Я купил торт, и бутылку красного вина.
И тут я вспомнил, что я не купил себе цветы.
- Отец, послушай меня внимательно. У меня есть деньги, для меня не сыграют роль эти 500 рублей, а тебе с поломанной веткой идти к жене негоже, сегодня же восьмое марта, бери цветы, вино и торт и иди к ней, поздравляй.
У деда хлынули слёзы… Они текли по его щекам и падали на плащ, у него задрожали губы.
Больше я на это смотреть не мог, у меня у самого слёзы стояли в глазах.
Я буквально силой впихнул деду в руки цветы, торт и вино, развернулся, и, вытирая глаза, сделал шаг к выходу.
- Мы… мы… 45 лет вместе… Она заболела… Я не мог её оставить сегодня без подарка, - тихо сказал дед, спасибо тебе...
Я бежал, даже не понимая, куда бегу. Слёзы сами текли из моих глаз…

(с)сеть

serg.2
26.05.2008, 22:32
Сука-жизнь
Домой я вернулся только к девяти вечера. Хотелось просто немного полежать и расслабиться. Проблемы, регулярно возникающие в последнее время, выматывают меня окончательно. Расслабиться не получается, я полулежу на диване в дневной, закрываю глаза, но тут же в голове начинают вертеться мысли о том, сколько я ещё не успел сделать за сегодня. И что нужно что-то поесть, нет не хочется, просто нужно. А потом ещё часа три поработать, разобрать бумаги и отпечатать пару новых договоров. А завтра, опять в семь утра нужно быть уже на ногах. С ненавистью сжимаю кулаки и пытаюсь отогнать мысли о работе. Я уже не помню, когда в последний раз нормально спал. Злость стала моим привычным состоянием. Я ненавижу жизнь. Я устал. И в то же время, я знаю, что не могу останавливаться. Только не сейчас. Я рискую слишком многим, фактически могу потерять все, что у меня есть. Если остановлюсь то уж точно потеряю. Иногда в голове появляются предательские мысли: "Зачем вообще нужна такая жизнь?" Я ненавижу серые дождливые дни, я ненавижу яркое солнце, бьющее по глазам, я ненавижу себя. Терпеть не могу, если никто из друзей не звонит по телефону, когда же звонят, я с ненавистью смотрю на выписавшийся на дисплее контакт и думаю: "Откуда же ты взялся? Что вам всем от меня надо!" У меня просто нет сил жить, мной движут еще какие-то непонятные злость и ненависть ко всему. -Так, все, хватит! - одёргиваю я себя. Сейчас, отгоню все мысли о проблемах, просто полежу и все же попытаюсь расслабиться. Стараюсь ни о чем не думать, расслабляю кисти рук и просто слушаю тишину. Некоторое время мне это удаётся, но вскоре опять, медленно по-змеиному, в голову начинают лезть мысли о том, сколько проблем нужно ещё решить. Появляется ненависть к самому себе. За то что устал, за то, что не могу разрубить этот узел проблем одним ударом меча. Как я сюда попал, что я вообще делаю уже столько лет в этой чужой стране? Сука-жизнь... Опять гоню от себя все мысли, нет не пытаюсь думать о чем-то хорошем, пытаюсь не думать ни о чем. Тишина взрывается звонком телефона. Какого черта! На настенных часах уже без пятнадцати десять. Что ещё кому надо от меня!? Иду за мобильником. На дисплее высвечивается номер моих родителей. Ну что вам, родные мои? Только не спрашивайте как у меня дела, не спрашивайте почему голос злой и усталый. И пожалуйста, не спрашивайте когда я приеду в гости! Я знаю, что уже полтора года не был дома. Знаю, что уже четыре месяца обещаю приехать, "как только с проблемками разберусь". Но не могу! Поймите меня, не могу я сейчас приехать! Слишком много работы, слишком многое рискую потерять. Не могу.

Сука-жизнь

- Алло, - знаю, что голос у меня недовольный и уставший, но ничего не могу с собой поделать. Ещё недавно притворялся, а сейчас уже не могу, да и не хочу.
- Макс, привет, - слышу голос отца. Уже это удивляет, в такое время звонят обычно мама или бабушка, - Как у тебя дела?

В ответ хотелось сказать, что плохо, что ужасно устал и не вижу просвета, но что-то сдержало. Может его серьёзный тон, может что-то другое.

- Ничего, как у вас?
- Полчаса назад отвезли деда в больницу. Инсульт.

Молчу, пытаюсь понять, что он мне говорит. Не может быть! Дед здоров как бык, я только позавчера вчера с ним говорил. Он же до сих пор гирю пудовую поднимает раз двадцать!

- В каком он состоянии?
- Не знаем, мы в больнице. Я вышел только тебе позвонить.
- Я вылетаю!
- Ну чем ты поможешь? Ты лучше дела свои подтягивай.
- Ну не знаю, побуду с ним, поговорю.
- Он в себя не приходит, иногда глаза открывает и мычит только. Он даже не знает где он и, похоже, никого не узнаёт.

Молчу в ответ, в голове проносится всё, что я когда-нибудь слышал об инсульте. Немного, понимаю, что просто ничего не знаю, ничем помочь не могу. Самое страшное в жизни - понимать, что бессилен помочь кому-то из близких. А страх всегда порождает злость, злость и ненависть. Сука-жизнь...

- Макс, ты не волнуйся. Здесь сделают все возможное, остальное - воля Бога. Я вообще тебе говорить не хотел, у тебя и так проблем хватает. Но это было бы нечестно. Давай, созвонимся.
- Пока.

Я ставлю чайник на огонь. В общем-то я довольно спокоен. Я люблю деда, очень люблю. Но ему уже восемьдесят один... Мы люди и мы не вечны. Ему восемьдесят один и еще позавчера он говорил со мной, рассказывал, что каждый день делает зарядку, что больше 15 раз от пола не отжимается, себя бережёт. А это уже неплохо, очень даже неплохо. Дай Бог всем так... Я откидываюсь на спинку дивана и закрываю глаза. Я очень устал. И в то же мгновение нет. Уже нет. Потому что я вдруг вижу свои детские ноги в сандаликах, вскакиваю с лавочки во дворике и бегу навстречу деду. Он радостно улыбается.

- Ну что, казак, скучал без меня? Смотри, я тебе гостинцы принёс.

Гостинцы меня мало интересуют, больше меня волнует, что он обещал смастерить мне лук после работы. Мы идём за дом, к сараю, где у него инструменты, и он рассказывает мне из какого дерева лучше его делать. Его выбор останавливается на яблоне. Смотрю как все спорится у него в руках. Он же вырезает выемки для тетивы и рассказывает мне про своё босоногое детство.

- Отца забрали у нас тогда, по ошибке. А нас у матери семеро было, ну вот и думали как прокормиться. Я обычно драться ходил за пирожки. Ну понимаешь, Федьку побьют в соседнем селе, он ко мне бежит, жаловаться. Ну а я говорю ему, чтобы пирожков братьям и сёстрам моим принёс, и иду с обидчиками его разбираться. Ты не смотри, что я ростом маленьких, руки видишь какие! - он показывает мне свою жилистую руку. Я вдруг вспоминаю, что бабушка говорила несколько дней назад, что он гвозди в дерево без молотка забивать умел.
- Деда, а это правда?
- А ты сходи в сарай, принеси мне "соточку".
Неужели! Я думал, это он в молодости только мог. Я возвращаюсь с несколькими десятисантиметровыми гвоздями.
- Так, куда бы его? - дед смотрит по сторонам.
- А вон, в яблоню!
- Ты что! Она же живая, нельзя так, - качает в ответ головой, подходит к деревянной стене сарая, - А вот сюда мы его.
Я смотрю как он ставит гвоздь к стене и одним ударом забивает его почти по самую шляпку. Потом второй, третий.
- А почему до конца не забьёшь? - не успокаиваюсь я, гвозди на сантиметр торчат из доски.
- Так стенку гвоздодёром портить не хочу, - подмигивает мне дед, упирается левой рукой в стену, пальцами правой берёт гвоздь за шляпку и выдёргивает его из стены, потом достаёт и другие два.
- Я в молодости кулаком никого не бил, пальцы сломать боялся. Дам отак от ладонью по уху наотмашь, с ног слетит человек и больше не лезет.
Я молчу в ответ, только гвоздь за спиной пробую пальцами своими детскими. Очень уж хочется мне вырасти и тоже так научится. Дед подмигивает мне, возвращается к ветке и продолжает мастерить лук.

Свисток чайника заставляет проснуться. Жаль конечно деда, очень жаль, но все же восемьдесят один ему уже. Очень хочу, чтобы выжил, но если что - надо смириться, и так пожил - дай Бог каждому. Вдруг неожиданно представляю, как он лежит сейчас в палате, как периодически приходит в себя и испуганно оглядывается по сторонам, пытаясь понять, где он и почему не может двигаться. Я вдруг понимаю, что ему сейчас безумно страшно. Эта мысль пронзает меня внезапно и от этого становится больно. - Дед, ты только не бойся, ничего не бойся. Я не хочу, чтобы тебе было страшно. Не хочу и ничем не могу помочь. Меня даже нет рядом... Сука-жизнь!

Мне надо закончить только пару важных вещей. Тогда я смогу выехать домой. Вроде бы все готово, по крайней мере с моей стороны. Но опять что-то срывается, один из партнёров тянет время и не подписывает нужных мне бумаг. Ему не к спеху. У меня же появляются ещё и новые проблемы, заклятый круг какой-то. Звонит телефон и мне сообщают, что подписание бумаг откладывается ещё на пару дней. Дед по-прежнему в реанимации, и как оправдание тому, что я не могу к нему приехать, слова , что к нему все равно никого не пускают. Хотя, меня пустили бы. Я точно знаю, что пустили бы, но я по-прежнему не могу выехать. И я очень хочу его видеть. Ненавижу все вокруг себя, ненавижу себя самого. Ещё этот звонок. Да все вокруг, абсолютно все, за что ни возьмусь, валится из рук, а если не валится то ускользает. А я просто уже отупел от всего вокруг, от усталости, от постоянной борьбы со всеми. От понимания того, что партнёры попросту видят моё состояние и думают, что попросту меня надо дожать и я сломаюсь. Лишний плюсик к их благосостоянию. Им плюсик и им даже наплевать, что они пытаются забрать у меня абсолютно всё. Неужели они не понимают, что то, что они пытаются забрать, это попросту всё что я имею? Может им объяснить? Так и сказать прямым текстом. Нет, не для того, чтобы пожалели. Эти не пожалеют, они бизнесмены. Чтобы поняли, что хватит пытаться. Что я устал хитрить и бороться за то, что и так по праву моё. И что если даже вдруг у них и получится, то мне нечего больше терять. И если это случится, то им то уж точно деньги уже не нужны будут. Твари. Сука-жизнь.
Смотрю по сторонам, вспоминаю, что через дорогу от меня казино. Раньше заходил иногда, от проблем здорово отвлекает. Шагаю туда, не для того чтобы отвлечься и не для того, чтобы выиграть. А просто потому что зол, чтобы проиграть и иметь ещё одну лишнюю причину сказать: "Какой же ты, Макс, мудак!" Бред какой-то. Иду к автоматической рулетке, заряжаю пятьсот евро и тупо и зло делаю глупейшие ставки. Проигрыш. Отлично! Ещё раз - опять мимо! Конечно мимо, ставить все на одну цифру, это один к тридцати шести. Зло тыкаю в сенсорный дисплей, даже не смотрю на что ставлю. Ставки окончены, я поставил сотни полторы на несколько номеров. Опять мимо! Хм, мазохизм какой-то, играть и хотеть проиграть. Опять беспорядочно ставлю и случайно выигрываю около сорока евро. На секунду появляется мысль отвлечься от проблем и все же попытаться отыграть уже проигранную сумму. И что потом? Да ничего. Гоню эту мысль и продолжаю просаживать деньги. Не успеваю поставить все оставшиеся деньги, остаётся ещё пятнадцать евро кредита. Проигрыш. Ставлю остаток на ноль. Ставки окончены. Ну вот и все, пара секунд и можно идти. Хоть злость как то выплеснул. Шарик почти беззвучно скользит по колесу и послушно падает где-то в районе маленькой серии. Вот и все. Нет, он не ложиться в ложе, он ударяется в перегородку, разделяющую тридцать три и шестнадцать, приподнимается и медленно катится против часовой стрелки. Прокатившись таким образом треть колеса, он послушно ложиться в ноль. "Вы выиграли, сумма выигрыша - пятьсот сорок евро", точнее пятьсот двадцать пять плюс ставка, пятнадцать. В другой ситуации я был бы рад, но сейчас, словно рулетка ударила мне пощёчину, вернув то, что я хотел проиграть. Пытаюсь поставить весь выигрыш на ноль, но срабатывает ограничитель максимальной ставки. Максимальная ставка на номер - сто пятьдесят. Нет, я торчать тут не собираюсь, зло давлю на кнопку "выплата" и автомат выплёвывает мне принт с выигрышем. Я даже проиграть не могу, злость охватывает меня ещё сильнее. Сука-жизнь, ничего не получается.

Ещё несколько дней проходят в работе и беготне. Я по-прежнему не высыпаюсь. По-прежнему нахожусь в постоянном напряжении. Если это и есть жизнь, то стоит ли жить? Если вокруг одни проблемы, стоит ли бороться? - Я не уверен, злость, только злость и ненависть гонят меня вперёд. Одна хорошая новость - деда перевели из реанимации. Вторая - плохая, у него отказала левая сторона, он всё ещё не может говорить. Только мычит. И моргает, oдин раз - да, два раза - нет. Ещё одна плохая - я по-прежнему не выехал. После работы набираю мамин номер - она сегодня осталась дежурить в палате с дедом.

- Привет, ну как вы?
- Лучше, Максимка, намного лучше. Он уже нас узнаёт, врачи говорят, что выздоровеет.
- Он спит?
- Нет, я ему как раз книгу читаю.
- А можешь подержать телефон, я с ним поговорю.
- Он же не говорит ещё, мы же тебе говорили...
- Так и не надо, я буду говорить, пусть просто слушает. Спроси его, он не против?

Слышу как спрашивает деда, помнит ли он меня, похоже дед моргнул один раз. Она спрашивает, может ли он меня послушать - мычание в ответ.

- Да, Максим, я ему даю трубку, держу точнее, говори.
- Привет! - как то непривычно говорить в одностороннем режиме, когда тебе не могут ответить.
- М-мм, - в ответ.
- Ты не говори, не напрягайся, - спешу сказать ему я, - Я просто буду говорить, а ты послушай. Ты главное не бойся ничего, дед. Врачи сказали, что скоро выпишут. Что ходить будешь. Ты сейчас набирайся сил, не напрягайся и не нервничай, просто отдыхай. Ты же сильный и ты мне обещал, помнишь как ты мне обещал, что еще правнуков нянчить будешь? Помнишь?
- Мммм...
- Не надо говорить, дедушка, не надо. Ты просто слушай меня. Я скоро приеду, слышишь, приеду и ты вообще на ноги встанешь. Я знаю. Я много думал, всё вспоминал как ты меня рисовать учил. Помнишь, на чердаке дома. Я там себе полигоны устраивал, а ты поднимался по лестнице и мне про жизнь свою рассказывал. А потом рисовать учил. Лошадей сначала, они у меня ещё на ослов похожи были. А потом ты ещё смеялся, что я постоянно портрет девушки перерисовывал. Я до сих пор иногда рисую, когда настроение есть. И как на коляске меня катал помню, и как сабли мне делал деревянные... А помнишь, как мы гуляли и я телёнка испугался? Потому что он замычал в мою сторону. А ты мне рассказывал, чтобы я не плакал. А я не успокаивался, пока ты не пошёл и не начал его авоськой по бокам шлёпать. Помнишь? Я смеялся потом. Ну все, дед, ты выздоравливай, родной. Просто выздоравливай.

- Алло, Максим? Ну что, вы поговорили уже? - мамин голос.
- Да, мама. Держитесь там, я скоро приеду, очень скоро.
- Эй, Максим, подожди!
- Что? Что такое?
- Подожди, по-моему дед хочет ещё тебя послушать, - а потом вопрос к деду, - дать еще телефон? - опять мне, - Да, он просто здоровой рукой бить по постели начал, он нервничает что-то, даю ему трубку.

Конечно давай, если ему это приятно, я готов хоть до утра деду байки травить, только бы на пользу ему.

- Что, родной мой? Я тебе ещё расскажу сейчас...
- М-м-м...
- Ты только не нервничай, давай я буду говорить, а ты...
- Мммаксим, - он называет моё имя, голос звучит так, будто ему приходится говорить с полным ртом. Я слегка напуган, боюсь чтобы он не перенапрягался и, в то же время, я рад, что он заговорил.
- Я ддддолжен сказать, - продолжает он, а я не решаюсь его перебить, - я наслаждаюсь тем, что я жив. Жизнь прекрасна, Ммммаксим. Ты ддддолжен знать, жизнь прекрасна...
- Дед, я знаю. Спасибо тебе. Она прекрасна, несмотря ни на что! Я теперь это точно знаю.

Мама опять взяла трубку, мы попрощались и я сидел ещё какое-то время не двигаясь. И смотрел, как за окном идёт тёплый майский дождь. Мобильник только чересчур крепко сжал в руке, завтра новый купить придётся, но это я не со злости. Стыдно просто немного стало. И за злость мою, и за то, что весна на исходе, а я, со своими проблемками, её чуть не пропустил. И за то, что совсем забыл, точнее позволил себе забыть в последнее время, что жизнь прекрасна. Прекрасна и удивительна.

© IKTORN

serg.2
14.06.2008, 00:19
Внимание, ненормативная лексика.


Жить после мести

Когда я была совсем маленькой, мне хотелось убить сестру.
Она жила интересно и непонятно, ходила в школу, вслух читала по вечерам красивые стихи, шепталась по телефону с подругами и не давала мне даже краешком локтя залезть на ее письменный стол.
Мама строго говорила: «Дашка, не мешай Марии учиться», - и придвигала мне игрушки.
Разница в 7 лет была неодолимой пропастью. Ее жизнь мне казалось сверкающей в солнечных лучах вершиной горы - снежной и недостижимой, оттого особенно привлекательной.
Машка холодно взирала на меня с высоты возраста, изредка обрубая мои любопытные попытки полазать в ее записях или книгах категоричным «брысь».
Я же была жуткой шкодой, запреты меня манили магнитом. Я постоянно падала: то коленками на битое стекло, то просто с заборов. Мою конопатую морду видеть не могли пенсионеры-автолюбители - я мазала стекла машин кошачьим дерьмом, а одному особенно противному старикашке, который обзывал Машку драной козой, выцарапала на свежеотлакированной машине красивое слово ГАНДОН, не зная даже, что оно означает.
Школа оказалась не так великолепна, как рисовалось в мечтах: мне сложно было слушать несколько часов подряд учителя, соблюдая полную неподвижность. К тому же соседом по парте оказался такой же неуемный непоседа-мальчишка, с которым пришлось делить сферы влияния, а также срочно урегулировать вопрос – «ху из ху».

После того, как я сломала ему локоть, прищемив руку дверью раздевалки в азартной игре «охотник-добыча», вопрос про "ху" был решен положительно в мою сторону, и Иван стал моим лучшим другом и помощником в моих проделках. Завуч тихо ненавидела нас обоих, а вызываемая строго два раза в месяц в школу мама вздыхала и обещала «повлиять».
После того, как мы с Ванькой в четвертом классе сорвали годовую контрольную (а также уроки на неделю вперед), разлив в классе бытовую ртуть - в школу пригласили отца.
Он вернулся сумрачный, бросив мне жестко: «Пойдешь жить и учиться в интернат, раз не желаешь быть как все». За закрытой дверью кухни мама что-то быстро и горячо ему говорила, потом послышался треск и звон, словно в раковину грохнуло кучей ложек, мама вскрикнула. Потом еще и ещё.
Я вздрагивала при каждом звуке, потом отец выскочил из кухни, хлопнув дверью. Мама сидела на полу, поджав под себя колени, и прижимала к лицу кухонное полотенце, расцвеченное красными пятнами.
- Мама, прости меня, - тихо сказала я.
- Ничего, зайка... иди к себе, - она отворачивалась и говорила в пол.
Я прошла в родительскую спальню, отец переодевался, вытягивая ремень из костюмных брюк.
- Я тебя ненавижу, - тихо сказала я отцовской спине.
Отец ударил меня по лицу с разворота, так, что мое легкое тело впечаталось спиной в шкаф. Он никогда раньше не бил меня, и этот удар взорвал мою вселенную.
Лежа на полу, я упрямо повторяла: «Ненавижу, ненавижу...», - потом вскочила и убежала в свою комнату, меня трясло и колотило от злости. Машка все поняла без слов, она присела на мою кровать, обняла меня и прижала к себе. Она была моей родной душой, островом в океане обиды. Я больше не чувствовала неприязни и отчуждения, а скорее растерянность… Что у меня больше нет желания избавиться от моей сестры. Детская ненависть переплавилась в любовь.

Через три года отцовская машина, потеряв управление в тумане, врезалась в опору рекламного щита, перекрутившись возле железного столба и превратившись в кучу металлического хлама с искорёженными останками внутри.
В машине, кроме отца, ехала мама, которая должна была в этот день улететь к заболевшей бабушке, но рейс отменили ввиду погодных условий.
Бабушка пережила свою дочь ровно на три минуты, как мне сказала потом Машка. И мы остались одни. Машка заменила мне мать. И прежние мысли о её убийстве, изредко услужливо подкидываемые памятью, заставляли меня идти нервно-алыми пятнами стыда.

Из сна меня выдернул звонок телефона.
«Останься пеплом на губах, в моих глазах дыханьем ветра...» - эта мелодия была настроена на Машкин Билайн.
Я глянула на светящийся циферблат часов, которые не снимала с руки даже ночью, - четыре утра. Это серьезно, сестра была основательным человеком, не набирающим мой номер сонным утром, в приступе похмелья или желания непременно поговорить о целлюлите.
- Да, - хрипло ответила я.
- Дашка, - голос сестры был тусклым и далеким, - ты мне нужна. Потом щелчок разрыва связи и сообщение оператора: «абонент вне зоны обслуживания».
11 цифр, ломая ногти. Сестра не отвечала. Еще раз, еще... Тухло. Я рывком вскочила с постели, стряхивая остатки сна. Джинсы, футболка, куртка, кожаный мягкий рюкзак, в который я привычно швыряла необходимое: белье, коммуникатор, вода, любимая книга (в самолете надо бы поспать, а почитаю потом). Ах да, мне нужны будут деньги.
Служба заказов билетов ответила бодро: ближайший рейс через два часа. Нормально.
Аэропорт был заполнен людским гулом и суетой. В воздухе витали, казалось, осязаемые надежды на счастливое будущее. Оправданные? Вряд ли.
Мне оставалось еще полчаса до вылета. Звонок на работу совершен, получено разрешение на отсутствие, с последующей объяснительной по возвращению. В голове крутились варианты: что могло произойти?
Машка была замужем. Кажется, вполне счастливо, вот уже 7 лет. Муж был удачливым бизнесменом, мы пересеклись с ним лишь на свадьбе, на которую я приехала сразу после сдачи первой сессии.
В это время я была уже студенткой первого курса МАИ, и мою жизнь сотрясали первые впечатления от огромного города и заполошных любовей. Сейчас я уже даже толком не помнила, как он выглядел - Машкин муж, шатен или брюнет, знала лишь ту малость, которую можно было выудить из скупых телефонных переговоров с сестрой.
Звонки на день рожденья и Рождество, стандартные поздравления и банальные фразы. После ее замужества наша связь не оборвалась, но стала тонкой струной, по которой несколько раз в год пересылались поцелуи и штампованные монетки слов: «Как дела, котенок», «Хоть бы приехала, скучаю». И вот – пока необъяснимый предутренний звонок.

Родной город встретил моросью и туманом, обычным для ранней осени.
Я не чувствовала ностальгии и всего этого прочего голубого дерьма, именуемого грустью по своему детству. Здесь оставалась только сестра. И Иван, которого я бросила молча и жестоко, после выпускного вечера.
Оператор ласково, почти эротически, просил перезвонить позже, надеясь на мое понимание. Сотовый Машки был отключен, домашний телефон молчал. Дверь ее квартиры не порадовала - горел красный глазок сигнализации. Квартиру наших родителей мы продали, когда сестра вышла замуж - мне требовалось жилье в Москве; сейчас они жили в роскошном кирпичном доме с лифтерами, охранниками etc…
В гостиницу идти не хотелось, не люблю все эти манипуляции с регистрацией и предъявлением документов.
Я помнила домашний телефон Ивана. Он был плотно врезан в мою память, хотя я старалась забыть. И его, и этот город, и этот телефон, и его губы на моем теле в тот выпускной вечер...
Если он переехал, то - хана. Светит гостиница, безликая комната, жалкий стол с ожогами от окурков, и пятна любовных утех на выцветших покрывалах.
Трубку взяла сестра Ваньки. Дина моментально узнала мой голос. Без лишних «ой, какими судьбами» она деловито продиктовала мне его мобильный и велела звонить в любое время.
На мой недосказанный вопрос (удобно ли) прозорливо хихикнула - неженат.
Иван ответил сразу, резко и отрывисто - Жеглов.
Да, вот такая забавная и говорящая фамилия была у моего школьного приятеля. Он спал и видел себя работником уголовки. Я почему-то разом онемела, хотя заставить меня замолчать мог бы только мой шеф, за глаза называемый сотрудниками БТР.
- Диван, - робко произнесла я Ванькино школьное прозвище. Он и напоминал диван - здоровый и угловатый.
- Дашка. - В голосе никаких эмоций, на которые (что греха таить) я рассчитывала.
- Мне негде остановиться.
- Где ты? Жди, буду.
Его девятка - я сразу поняла, что это Ванька - подлетела через 22 минуты. Дверца открылась, и я плюхнулась на переднее сиденье, в теплый салон.

Я всегда верховодила в наших пакостях, и всегда Иван прикрывал меня, мой рыцарь и щит. И сейчас в его машине я чувствовала себя так же, как 20 лет назад, в кабинете директора, который требовал объяснений, каким образом на двери в учительский туалет появилась надпись КАНАЛИЗАЦИЯ.
Заслоняя меня спиной, Ванька уныло бухтел, что не виноватые мы, хотели стереть, но краска попалась стойкая, а растворителя не нашли... Ну да, это был Машкин лак для ногтей.

- Какими ветрами? - его вопрос звучал сухо и по-деловому. В волчьем взгляде, в суженных зрачках, сонно ворочался мент. Я сталкиваюсь с МВД постоянно по роду профессиональной деятельности, этот взгляд я узнаю из тысячи.
- Звонила ночью Машка. Просила приехать. А сейчас не отвечают телефоны, дверь на сигнализации.
- Может быть, уехали в отпуск, - предположил Иван.
- Она любит весенний Кипр и предпочитает только одну определенную гостиницу. Машка консерватор - не то, что я, перекати-поле.
- Ушли в гости на всю ночь?
- Не смеши меня, сестра не пьет ничего кроме боржоми и терпеть не может пустых пьянок.
- Понял. Ладно, едем.
Он привез меня в невзрачный коттедж на окраине города, с пыльной мебелью и окнами с плотно задернутыми шторами.
- А в твоём ведомстве неплохо платят… Или гнездышко любви входило в приданное? - не удержалась я от шпильки.
- Я не женат, - равнодушно ответил Иван, - а дом не мой, приятель в командировке оставил ключи для присмотра. Ты давай с дороги отдохни, а я тут позвоню кое-кому.
Рюкзак полетел в тяжелое кресло, сверху упали мои футболка и джинсы. В чем мать родила, я продефилировала мимо Ваньки в ванную, он даже бровью не повел, глядя сквозь меня.
Контрастный душ прогнал наваливавшуюся сонливость, в голове прояснилось. Иван, походу, обзванивал отделения милиции и больницы.
В комнате его уже не оказалось, зато с кухни тянуло запахом свежесваренного кофе, на который я шла послушно, как крыса на звук свирели.
- Она в первой городской, - сообщил Иван, отхлебывая черную жидкость, которую он сварил вместо кофе, и глядя без видимого интереса на полотенце, туго обернутое вокруг моих бедер и едва прикрывающее лобок.
- Сотрясение мозга, переломы ребер, разрыв селезенки. По-видимому, упала с высоты... Едем?
- Кстати, ты работаешь там, где и хотел? - уже в машине спросила я одноклассника.
- Да.


Не переношу больниц. Запах смерти и боли, стерильные или не очень стены, медсестры, шныряющие с деловым видом по коридорам. Бррр.
Дежурный врач, отловленный нами в ординаторской, сухо сообщил:
- Больная оперирована. Вы, собственно, кто?
- Сестра, вообще-то. Это достаточный повод для посещения?
- Пять минут, - закруглил врач.

Машка лежала в дорогой одноместной палате, с коврами и телевизором. Вот только в телевизор ей смотреть было нечем. Пол-лица слилось в огромную синюю опухоль, горло пряталось в бинте, все, что ниже - в гипсовом корсете. Огоньки медицинских приборов на железной стойке рядом с кроватью успокаивающе подмигивали - все будет хорошо.
- Машка, - тихо сказала я, - Машка... Как же так произошло?
Эта душная палата угнетала, здесь могло думаться только о старости и смерти, ночных суднах, болезни Альцгеймера и выкидышах в результате падения с лестницы.
Такие мысли вызывают обычно предательские слезы, но мои глаза были сухи. Ненавижу плакать.
- Крыска, - голос сестры был бесплотным и умирающим, - я испугалась. Думала, что умру, не попрощавшись с тобой.

- Дура. Машка, ты набитая старая дура, - мой голос предательски дрожал. - Вздумала меня бросить.
- Не звони Олегу и ничего не выясняй, - прошелестела Машка. - Тебе есть, где остановиться? Наверно, позвонила Жеглову?
Моя сестра знала меня. Даже после пятнадцати лет жизни врозь, она знала меня до костей.
- Ты не волнуйся, - спокойно отвечала я. - Мне есть, где жить и спать. Не поняла - что с Олегом? Что случилось? Вы попали в автокатастрофу?
- Он сошел с ума.
Я ошалело смотрела на распухшие губы сестры, пытаясь найти другой смысл в ее словах.
- Сеанс родственнных объятий закончен, - меня теснила к выходу медсестра, пожилая сухая тетка с взглядом акулы и зубами лошади.

В холле Иван посмотрел на меня вопросительно.
- Она жутко избита. Именно избита.
- Странно, - возразил Жеглов, - дежурный врач утверждает, с ее же слов, что она упала со стремянки. Якобы полезла на антресоли за старыми вещами, хотела выбросить лишнее.
- Машка боится высоты. Она даже окна не моет, это всегда делала я. А сейчас наверно специальная служба. Ей вторая ступенька лестницы - Джомолунгма.
Я вдруг почувствовала вкус крови на зубах: прикусила язык?
Удар отца и дверца шкафа, гостеприимно приласкавшая мне позвоночник.
- Сука, - процедила я. - Он бьет Машку.
- Муж?
- Нет, блин, сосед.
Меня несло и крутило в потоке бешеной алой ярости, от которой щипало кожу на затылке и ломило зубы.
- Спокойно, - приказал Жеглов. - Без истерик. Ошибаться не можешь?
- Нет.
- Проясним, не дергайся. Сейчас вернемся в коттедж. Я уеду на работу, вернусь вечером. Мужа найдем, все нужные вопросы зададим.
В коттедже ничего не изменилось: те же пыльные шторы, тарелка, поросшая мхом в нержавеющей раковине, тишина в углах.
Чтобы не бегать из угла в угол, подобно тигру, я взялась за уборку. Драила, пылесосила, бросила в стирку постельное белье. Иногда смотрела с надеждой на телефон - он молчал.
Иван приехал почти в девять. Молча бросил ключи на кухонный стол и сказал:
- Тухляк.
- ?
- Он на Кипре. Улетел пять дней назад, регистрацию в аэропорту прошел, в самолет сел. В гостинице ответили, что клиент в номере, но в данный момент отсутствует. Мобильные телефоны отключены. Его секретарь ответила, что заказывала билеты на двоих, но билет на Котельникову Марию Анатольевну оказался невостребованным.
- Не может быть!
- Факты остаются фактами, малыш.
Он называл меня когда-то адской деткой, гильотиной, паршивкой, засранкой - и никогда малышом.
- Останься, - жалобно попросила я. И видела, что он колеблется.
- Нет.
Щелкнул замок двери, и я осталась одна, в городе своего детства. Наедине с воспоминаниями.


Утром я доехала до первой городской одна. Дежурный врач был уже другой, немолодой суетливый пузанчик.
- Кризис миновал, деточка. Ваша сестра еще будет танцевать на вашей свадьбе.
Впрочем, в палату он меня всё с той же любезностью не пустил: «Приходите завтра».


Я поехала к Машкиному дому, непонятно зачем.
Странно, глазок сигнализации не горел. Поколебавшись, я опустила руку, уже протянувшуюся к звонку.
Вечером я снова отправилась к Машке. Мне было нечего делать в этом городе, кроме как сидеть возле кровати сестры и слушать, как попискивает какой-то забавный прибор, рисующий на мониторе кривые линии.
Просыпалась Машка редко, непонимающе глядела на меня и снова засыпала.
Через два дня я чуть не столкнулась в дверях с ее мужем. Как ни странно – узнала его сразу. От Олега удушающее несло дорогим парфюмом, и, сквозь "Хьюго Босс", перегаром. Словно он пытался одеколоном задушить запах пойла, влитого в организм в большом количестве.
Олег прямиком прошел сначала в кабинет главного врача, я тихонько шла следом. Потом направился в палату к Марии.
В нерешительности я застыла у стеклянной двери. Потом повернулась и вышла, чтобы не столкнуться нос к носу. Не факт, что он меня узнает, но все же…
За углом здания пришлось простоять сорок пять минут, прежде чем я увидела высокую фигуру Олега. Он вышел на крыльцо, рассеянно посмотрел на окна палаты на втором этаже, где лежала Машка, достал из кармана ключи от машины. Черный джип ласково бибикнул, откликаясь на призыв хозяина. Интересненько. Откуда же он нарисовался, любящий муж? Котельников резко рванул с места и исчез за воротами.
Иван не звонил, я маялась бездельем и походами в больницу. Через два дня Машке стало значительно лучше, и мне захотелось услышать ответы на кое-какие вопросы. Например, как она жила все эти семь лет со времени моего отъезда?
Она молчала и отводила глаза, но моё молчание её дожало.
- Не слишком ли поздно для правды?
- Лучше поздно, чем после жизни.

У Олега начались неприятности с партнерами по бизнесу четыре года назад. И все полетело в тартарары. Он стал частенько поддавать, приходить домой под утро, поднимать голос. А потом - и не только голос. Впервые муж ударил Машку, когда она была в положении. Ребенок был долгожданным, но забеременеть не получалось, сестра очень переживала, лечилась, тратила бешеные деньги на врачей и лекарства.
Олег пришел домой под утро, не предупредив о том, что не будет ночевать дома. Когда Машка спросила, где он был, Олег взял грубо ладонью жену за лицо и ударил затылком об стену. Она потеряла сознание - а когда очнулась, поняла, что лежит в луже крови. Совершенно одна.
После возвращения жены из больницы Олег взялся за ум. Долго вымаливал на коленях прощение, бросил пить. Но хватило его не так уж и надолго – через какие-то год-полтора объявились и девицы, звонящие внаглую на домашний телефон и требующие Олега, стали нормой запах чужих духов на подушке, помада на рубашках.
В начале года сестра заговорила о разводе - и тут он окончательно озверел. Побои стали обычным сопровождением его недолгих и нетрезвых визитов.
Машка уже собрала вещи и собиралась переехать временно к подруге, подав документы на развод и раздел имущества, но не успела. Про билеты на Кипр она слышала впервые. Судя по всему, туда он улетел с другой. Или отправил кого-то вместо себя.
Я шла к месту своего обитания пешком: многое нужно обдумать. По дороге позвонил Иван - не ответила. Пусть живет себе спокойно. Мне нужно не так много времени.


================================================== ===================
Маленькая дамская сумочка способна так много вместить. Пачка презервативов, зубная нить, мобильник, косметика, сигаретная пачка, упаковка таблеток, денежные купюры, раскиданные по кармашкам.
Кажется, на мне тряпок меньше, чем деталей обстановки моей сумочки.
Не очень привычно в подобной амуниции, но я легко адаптируюсь к любой одежде. Сложнее всего было нанести макияж так, чтобы выглядеть на грани - между сексапильностью и непристойностью. Быть блондинкой, оказывается, не так-то просто. Глаза, брови, губы - все нужно подавать иначе.
Мужчина, которого я жду, падок на блондинок. Я многое теперь знаю о нем.
Это его любимый ресторан, обычная точка для ужинов. Если он себе найдет уже птичку на эту ночь - мои усилия снова впустую. Третий вечер коту под хвост. В первый день он был тут с женщиной, по виду напоминавшую блядь низшего звена, во второй день не приходил вовсе, на третий - ужинал с двумя мужиками.
Он пришел один. Наконец-то. Я сижу у барной стойки, завернув ноги в этакую сексапильную спираль вокруг высокого шаткого табурета. Думаю, должно выглядеть вполне привлекательно. На меня косятся сидящие рядом мужики, протягивают зажигалки, когда я достаю из сумочки сигареты. Я не курю, но сигарета дополняет образ.
Он ждет горячее и лениво оглядывает зал в поисках достойной дичи. Ну, давай, козлик, давай…
Я потягиваюсь на насесте, рискуя свалиться, ловлю одобрительные взгляды. Что ж, надо форсировать события. С сумочкой под мышкой лениво дефилирую через весь зал к ватерклозету, стараясь подать бюст и прочие окрестности в лучшем виде.
Он провожает меня задумчивым взглядом. Неплохо.
На обратном пути окликает:
- Девушка, можно вас?
- Можно нас - что? - я поворачиваюсь с лучезарной улыбкой. Процесс пошел.
Обмен скользкими шуточками и банальными двусмысленностями.
- А как вы относитесь к женатым мужчинам? Кстати, я Олег.
- Никак, я незамужняя девушка, поэтому к мужчинам вообще не отношусь. Очень приятно, я Дуся. (тут могло быть любое другое имя)
- Неужели мужчины не видят, как очаровательны эти глазки? (ушки, ротик, ножки, жопка - тьху)
- Видят, но боятся.
- Чего же?
- Тещи.
Ха-ха.
Изредка в глазах мужчины проскальзывает то, что мне категорически не нравится. Словно донный сом-людоед выглядывает из-под коряги. Выглядывает и тут же прячется.
Встреча будет на моей территории, что вполне устраивает обоих. Я встаю из-за стола, облизываю призывно губы и мурлычу:
- Жду тебя на улице.
В машине мужчина пытается меня сразу завалить на сиденье, но я шлепаю по рукам и обещаю: - Потом. Терпеть не могу перепихон в нестерильной машине.
Он неохотно отваливается и заводит двигатель. По темному и мокрому шоссе джип выжимает скорость под 160, но мне приходилось ездить еще и не с такими лихачами, я безмятежно смотрю в зеркальце, изредка встречая мужской взгляд и коротко подсказывая дорогу.
Ты, ссука, еще не знаешь, как закончится этот вечер.
В коттедже темно и прохладно, я отключила отопление перед отъездом.
Достаю початую бутылку скотча из холодильника и отпиваю из горла. Напиваться не след, но и выполнять задуманное на трезвую голову я не в состоянии. Мужчина уже стоит сзади меня, лапая мой зад и поднимая без того короткую юбку.
- Не так скоро, зайчик.
- Не играй со мной, детка, - холодно предупреждает он и запускает руку глубже.
Я стискиваю зубы и терплю. Ничего, еще не вечер. Поглядим, кто будет наверху.
- Выпьешь? - я встряхиваю бутылкой.
- Давай, - мощным глотком он ополовинивает ее и снова притягивает меня к себе.
- Может, ванна? - скорый секс не входит в мои планы. Как и вообще не входит. Мне нужно тянуть время.
Вместо ответа мужчина берет меня за волосы и кусает в шею. Черт возьми, больно! Я вскрикиваю, его словно подстегивает моя боль.
- Где спальня?
- На втором этаже. Подожди, я приму душ.
- Потом.
Перекинув меня через плечо, мужчина поднимается по лестнице и пинком открывает дверь спальни. Черт, расторопный. Кажется, меня будут трахать без особого на то моего согласия.
Дальнейшее происходит по обычному сценарию. Кроме одной детали. Секс грубый и жесткий, без всякого предохранения. Меня лупят по заднице, кусают, мнут - но, к моему ужасу, мне нравится то, что он делает.
Я кончаю с рычанием и хрипом, через минуту рядом падает обессиленный любовник.
- Детка, ты великолепна
В моем ответе мужчина не нуждается. Впрочем, как и во мне.
Я поднимаюсь с кровати, чувствуя боль везде. Но завтра будет еще хуже.
- Куда ты? - он обеспокоено поднимает голову.
- Принять, наконец, душ.
В ванную я прихватила сумочку. Скорая противозачаточная таблетка (не хватало еще залететь от ублюдка), пакет с порошком (одну дозу он уже принял в ресторане, вместе с аперитивом, но, судя по всему, её было недостаточно), черные кольца наручников. Все рассовываю в карманы махрового банного халата.
Мужчина в спальне курит сидя, пуская кольца в потолок.
Я сбрасываю халат в кресло и опускаюсь перед ним на колени, поглаживая и лаская. Вторая волна много короче… и как-то нежнее.
Защелкнуть наручники, приковывая его в металлическому кольцу в изголовье кровати – делов фигня. Он дернулся и заорал: - Какого черта, сука?!
- Поскучай, мальчик, - хладнокровно ответила я и пошла одеваться. За моей спиной бешено дергали кольцо, так, что содрогалась тяжеленная двухспальная кровать. Если вдруг наручники не выдержат и лопнут - мне хана, все таки не хромированный металл для профессионалов, а игрушка из секс-шопа.
Когда я застегивала на себе рубашку, толчки и лязг прекратили, сменившись стоном.
- Отпусти, блядь. Мне плохо.
- Конечно, плохо, - ответила я, подходя ближе и вглядываясь в лицо мужчины. Он побледнел до синевы, из носа капала кровь.
- Мне нужен врач. Сердце. Я перестаю чувствовать его. Ты слышишь, сука?
- Ты забыл волшебное слово "пожалуйста",
- Пожалуйста, - он задыхался.
- А жена говорила тебе это слово, когда ты вышибал из нее нерожденного ребенка? - я пыталась говорить спокойно.
Он замолчал, трудно, со свистом втягивая в себя воздух. Потом снова начал дергать кольца, теряя остатки сил. Я не могла смотреть на это и отвернулась, хотя паника где-то в животе крутилась и выла, требуя - отпусти его, дура!
Его можно было бы спасти, введя внутривенно лидокаин или атропин. Далее АТФ, глюкоза, преднизолон... Антидот и шприцы были в аптечке, подготовка была тщательной, на все возможные варианты.
Но я вспомнила изломанную, погасшую сестру и заставила себя стоять.
Сердце остановилось через три минуты. Алкоголь, секс и лошадиная доза дигитоксина. У Олега было отличное здоровье, с одним крошечным минусом - артериальная гипотензия, что и определило мой выбор. Машка мне как-то жаловалась по телефону, что не может найти для мужа редкое лекарство от низкого давления.
Бутылку скотча, недопитую Олегом, я аккуратно завернула в пакет, вместе с наручниками. Выбросить.
Из холодильника достала коньяк. "Мартель", мой любимый сорт, мягкий и нежный – не зря покупала, пытаясь хоть как-то оживить скудость холостяцкого холодильника. Я пила из горлышка и не чувствовала жидкого огня, который лился по пищеводу.
Нужно было удалить все отпечатки пальцев Олега с мебели, ликвидировать следы сексуального сражения, одеть тело и увезти подальше.
Я уже почти закончила с уборкой и стиркой, и возилась с одеждой, натягивая ее на мертвого Олега, когда хлопнула входная дверь.
Я обмерла, повернувшись и встретив взгляд Ивана. Полагаю, он надеялся увидеть в моей постели живого мужчину, автомобиль которого стоял под окном. Но никак не труп, непослушной тяжелой куклой болтающейся в моих руках.
- Дура, блядь! - Иван подошел ко мне, бесцеремонно выхватил кисть Олега, щупая пульс.
- Он не дышит уже полтора часа, - злобно огрызнулась я.
- Что ты ему дала, идиотка? Надеюсь не цианид из ближайшей аптеки?
- Ты меня за блондинку держишь?
- А ты она и есть. Сними хоть парик, осспидя. Слава богу, что я на тебе не женился. Ты ненормальная. Мы бы его все равно прижали. Народная, блядь, мстительница…

Точно, я забыла снять свой камуфляж и до сих пор нахожусь в парадном облачении платиновой блонд. То-то за ушами у меня течет пот. Я вдруг опустилась на пол и захохотала, наружу поперла истерика.
Иван с недоумением смотрел на меня пару минут, потом отвесил мне тяжелую оплеуху, так что у меня загудело в позвоночнике.
- Меня любят бить мужчины, - с кривой пьяной улыбкой сообщила я. Особенно, когда трахают.
- Ты что, еще и … ? – он мотнул головой в сторону кровати.
- Именно. Ты же благородно оставил меня на пороге своего дома, одинокую, с разбитым сердцем. Мне нужно было лечиться от надежд и иллюзий… Секс - оптимальный вариант.
- Ты бы не кривлялась, все-таки человека убила, - бросил мне Иван через плечо, продолжая начатое мной дело камуфлирования трупа одеждой. - К тому же ты запамятовала. Это ты 8 лет назад бросила меня с расстегнутой ширинкой у теплой постели.
Алкоголь, с начала вечера аккумулирующийся в организме, наконец, дал отдачу. Словно в животе кто-то внезапно развязал шнурок, удерживающий спиртное от всасывания в слизистую. У меня разом отказали ноги, уши и глаза. Меня несло куда-то в теплой черной воде, в которой отражались звезды…


На мои проводы на вокзал пришел только Иван. Мне было почему-то страшно лететь самолетом.
Я не знаю, что он сделал с трупом, и как смог спустить дело о смерти Олега на тормозах. Но я была на свободе, и ко мне никто не приходил с наводящими вопросами.
Вот только чувства облегчения – не было. Были досадные колючки в солнечном сплетении, горечь на языке и месячные, которые начались на 10 дней раньше положенного срока.
И сны, в которых меня снова и снова трахали на той кровати в коттедже, только теперь наручники были на моих руках, а Олег был нежен и ласков.
Проснувшись, я вспоминала булгаковскую Маргариту и Сатану, которого она просила не подавать ежеутренне платок женщине, удавившей им своего ребенка. За меня никто просить не будет.

Машку должны были выписать из больницы только через две недели, и она обещала приехать ко мне в Москву. Сначала в гости, а там будет видно.
Олега хоронили без нее, о смерти сообщив, как о внезапном инсульте. Алкоголь, проблемы с бизнесом, хаотичные связи с женщинами – логичный исход. Но мне кажется, она догадывалась…

- Диван, ты бы хоть поцеловал меня на прощанье, - грустно попросила я.
- Я не умею целовать женщин, - мрачно отшутился Ванька.
- Только мужчин?
- Мужской коллектив, мужские игрушки, мужская дружба… А любовь – нет уж, увольте…

Проводница досадливо ворчала - до отправления оставались секунды, а мы все не могли разжать руки.
Поезд тронулся, меня оттолкнули от двери и опустили лист металла, закрывающий ступеньки..
Из тамбура я отчаянно закричала в грязное двухслойное стекло:
- Иван, я не могу без тебя!
Он шёл по перрону, бесстрастно глядя на меня. Читая по губам? Не знаю…
А поезд набирал ход, отрезая каждым вращением колёс моё прошлое: город, моросящий дождь и мужчину, который до этого дня оставался моим.

© паласатое

serg.2
30.07.2008, 17:26
Я все продумал...

Ничего еще не поняв, я ошалело уставился на продырявленную рацию. Она жалобно пискнула, словно прощаясь и отвалила бок разбитой панели, показав внутренности в виде проводков и микросхем…Вот встрял,а! Как назло, не было резервных источников, так что наладить связь со своими вряд ли удасться…»Я все продумал!»,тоже мне, Нео нашелся. Я был зол на Мишку, когда он убедил не одевать бронник на рацию…мля, что делать-то?
Я метнулся к разбитой взрывом стене, оставив рацию на месте, все равно починить ее было нереально. Больно стегнув себя по ноге стволом верной СВД, я занырнул в брешь, откатился к стене и замер. Тааак, сколько у нас в резерве патронов? Девять для СВД, семнадцать в пистолете и одна осколочная граната….негусто, но и не пусто! Спокойствие начало снова возвращаться ко мне.
»Я все продумал!»-сказал Мишка, засовывая в мой жилет последнюю гранату. – Ты пробираешься туда, - он показал на ряд разрушенных строений, - оттуда сигнал четче, усек? Я пока тут посижу. Иди, патронов хватает .И….оставь сигаретку, братка….»Я молча вынул оставшуюся пачку, разделил пополам и так же молча сунул ему. Он был прав, кроме меня рацией никто не мог пользоваться, да и осталось нас всего-то…а вытащить нас отсюда могли, главное докричаться до них.
Через пятнадцать минут от того места, где сидел Мишка началась беспорядочная стрельба, и судя по всему нешуточная. Так и знал, нарвались! Мишка, я счас,счас! Я начал разматывать рацию и в этот момент рядом что-то оглушительно бахнуло…толчок – и меня швырнуло на землю, протащив метра два.»Миномет!» - успел подумать, но поздно. Слишком просто было привыкнуть к свисту падающей мины, чтоб сообразить где она шваркнет…Только потом я сообразил, что рация по сути спасла мне жизнь, приняв град осколков на себя. Эх…

Стрельба стихла. И через несколько минут я услышал, как по улице неспешно едет армейский «Хаммер»,под завязку загруженный дядями, с зелеными повязками на лбу. Зачистка…теперь не успокоятся, пока весь поселок не обшарят, они прожженные, они-то знают, что мы поодиночке не ходим. Хреново…Я не знал, кто из наших еще там жив. Но шансы уйти были.
Я развернулся и пополз из дома в сторону огорода, или чего там такое было, не знаю. Лишь бы не засекли лишь бы не… Хрясь!!
На месте разрушенного дома видимо остался нетронутым подпол, видать туда я и рухнул, не заметив второпях присыпанные землей доски. Сердце не успело еще провалиться окончательно в пятки от неожиданности, а я, уже выдернув нож, принял боевую стойку. Вроде пока спокойно, надеюсь шум не привлек внимания снаружи…и тут же, от неожиданности, чуть не метнул нож в угол, откуда раздалось какое-то странное кряхтение - сопение, а через секунду - тоненько, с нарастанием – детский плач. И приглушенный голосок, успокаивающий ребенка…
Пыль медленно оседала, и я разглядел проступающий, как на фотографии, силуэт девушки, нет, девочки, лет пятнадцати, прижимающей к себе свёрток и смотрящей на меня огромными от страха глазами.
«Ох! Мать моя! Черт!! – мысленно ругнулся я, продолжая сжимать в руке нож. Но потом, не сводя с нее глаз, я впихнул его в ножны. – Во попал! Обоих ведь грохнут когда найдут…и ребенка туда же. Черрррт!» Меня раздирало от бессилия. Не будь снаружи беспокойно, я бы просто увел ее к нашим, а там передали бы ее на спокойную территорию…да кто ж знал, что не все жители ушли отсюда! Мля!
-Что ты тут делаешь? – все ища выход из ситуации, спросил я.
-Прячусь… - непонимающе взглянув ответила она.
-А почему не ушла на территории? Ребенок твой? – Я присел перед ней на корточки. Красивая….жаль если найдут, порвут ведь. На войнах нет правил, особенно к женщинам. Неужто родила уже?
-Я шла туда, но нас разбомбили. – Она всхлипнула. – А ребенок не мой, я его здесь и нашла, во дворе…он просто плакал, а я нашла… - она отодвинулась от меня в угол. – Не трогайте его, пожалуйста! Меня возьмите, только не трогайте!
_С ума сошла?! Ребенка? Я не они, понимаешь? – Я беспомощно покосился наверх.
Шум голосов приближался все ближе, они прочесывали все дворы и дворики.
-Знаешь хоть в какой стороне территории? – Кивок. Черт, лишь бы успела… – Бегать умеешь? – она снова кивнула. – Значит, слушай меня. Я все продумал. Как только я скажу – ты бежишь, не оглядываясь, поняла? И очень быстро, как только умеешь!
-Я хотела ночью… - робко попыталась возразить она.
-Не успеешь…Я уже выдал твой схрон, прости.
………………………………………………………………………………………………
Главное – отвлечь их на меня, а там трава не расти. Я улыбнулся. Я тоже все продумал, Мишань, я тоже…
У меня остался Мишкин одноразовый пеленгатор. Их выдавали каждой группе, высланной на разведку. Если засекалось передвижение боевиков, пеленгатор активизировали и по возможности поближе к боевикам. Пеленгатор был не что иное как автоматический наводчик огня для артиллерии. Оператор получал сигнал и смотря по обстоятельствам офицер подавал сигнал пушкарям. Пеленгаторов было два – один на небольшой обстрел, второй – на обширную площадь…у меня был второй. Осталось самая малость – привлечь внимание ко мне и активизировать пеленгатор…
…По моим подсчетам она должна уже быть далеко. Рядом валялась бесполезная СВДшка, да и в «ПС» пустая обойма, а бородатые не уменьшались в количестве. Они засели кольцом вокруг дома, и теперь лениво постреливали в окна, пока не пытаясь взять штурмом. Ну и хрен вам! Они не торопились…я тоже.
Я смотрел в небо через дыру в крыше. Войны…что там говорить, они всегда шли, сколько человечество себя помнит. И пострадавшие, не имеющие к ней никакого отношения, всегда были не в счет…
-Эй, придурок! – раздалось за окном. – Не надоело? Мы не тронем тебя, только немного порежем и все. – Вокруг заржали. - Подумай, это лучше, чем увидеть свою шкуру снятой пока ты жив! Подумай!
Я затянулся в последний раз, и обдирая ногти сорвал пломбу с корпуса. Лишь бы получили сигнал на базе – это все, о чем я просил…Тихо пискнул зуммер, отправляя сигнал куда-то…и загорелась зеленая лампочка, сообщившая, что сигнал принят…эх…опять закурить что ли…
-Я уже продумал! –крикнул я, - Только не стреляйте!
Я потихоньку пошел к выходу. Вздохнул глубоко, после затхлой горелости дома на улице дышалось легче.
-Последнюю сигаретку можно закурить? – спросил я. Мне осталось ждать пару минут. Да и пусть посмотрят, что я один, да побольше ко мне подойдут…Побольше…
-Валяй! – насмешливо посмотрел в мою сторону рослый мужик в берете. – Аллах свидетель, тебе можно.
Я затянулся, и с нескрываемым наслаждением увидел вспыхнувшие злобой глаза того, в берете, когда раздался нарастающий гул фугасов, приближающийся и неумолимый…не успеете, хе…

Я все продумал…


©Дингер

serg.2
15.10.2008, 14:54
Хлам.
- Давай его продадим! Мамочка, прошу тебя! Ну места ж занимает до е***и фени!
- Как ты выражаешься! Ну кто тебя учил?
- Не бойся, мамочка, так все сейчас говорят, а я еще выбираю выражения. Давай продадим это чертово пианино!
- Прекрати! Мой голос ничего не значит для тебя? Мне оно дорого как память!
- А старые гнилые носки ты тоже теперь будешь как память хранить? Мам, мне некуда компьютерный стол поставить! А ты за этот хлам держишься.
- Так кому тогда этот хлам понадобится? Никто не купит его. Оно старое.
- Мамочка, давай тогда его выкинем. Мамулечка родная! Ну пожалуйста! Ну ты всегда была такая продвинутая и понимающая! Ну пожалуйста, не вдавайся в эти старческие приколы с элементами маразма!
- Дай мне подумать. Не капай. Дай подумать немного. Завтра скажу. А пока дай немного времени.
- Я тебя обожаю, маман!
- Иди отсюда.
Старое пианино. Пылесборник.
Каждую субботу аккуратно нежными перьями, ласкают грациозное тело, каждую струнку души, каждую клавишу, каждую трещинку… слегка влажной тряпочкой касаются бережно, словно возлюбленный наконец приехал, вернулся из долгой, такой жестокой командировки, разорвавшей жизни на годы, и вот он здесь, рядом, влажной от страсти, холодной от уличного ветра ладонью своей проводит по телу, да, изрядно постаревшему, но ведь никого не щадят годы. Потом откроют окно, впустят солнце в душную комнату, поставят вазу с цветами на крышку и слезинка хозяйки разобьет только что отполированный блеск стареющего пианино. Нет, не уже постаревшего. Никому не нужного. Пылесборник. Хлам. Годится разве что подставкой под вазу с цветами.
Когда-то в этом доме цветы были каждый день.
Он приходил к ней, целовал ее в скулу, она краснела, оглядывалась на мать. А та знала, что дочь покраснеет и оглянется и отворачивалась на секунду раньше, чтоб как бы хлопотать по хозяйству, как бы не заметить.
- А сыграй! Доча, сыграй, Сергею ведь нравится как ты играешь. Скажи, Сереж!
- Конечно! Поиграй, милая!
И она садилась, и горячими от любви пальцами щекотала клавиши черно-белые как сама жизнь и твердые как сама смерть. И струны пели - то душа его пела, и сердца людей, слышащих эту мелодию подпевали в унисон.
Через ее пальцы любовь передавалась клавишам, и наполняла собой все тело пианино, и оно пело. Даже ночью в полной тишине оно пело беззвучно, безсловно, безнотно. Оно пело, разливая любовь по всему дому, по всему городу, на весь мир ее разбрызгивая. И огромное небо отзывалось, и листья клена под окном замирали чтоб не пропустить ни мига той песни.
И старушка мать иногда садилась поиграть чуть-чуть. В ее пальцах была вся жизнь, в ее мелодии было ожидание смерти. И усталость, вселенская усталость. Уставшая старенькая мать. Это именно она в молодости училась играть на пианино и выбрала именно его. Пианино цвета шампанского. Она не знала что такое шампанское, но ведь как красиво звучало это слово! И само пианино всегда красиво звучало. Вся жизнь ее прошла в прикосновении с ним. Пианино было не просто музыкальным инструментом. Оно - инструмент всей жизни. Инструмент передачи чувств без звука. Инструмент прикосновения к душе.
Как всю жизнь, целуя пальцами его клавиши, она играла музыку любви, так и умерла, отражая глазами его белесую тень, держа за руку дочь, что теперь тоже изрядно постарела, и давно уже не прикасалась к пианино. Ну разве что пыль смахнуть, да отполировать. Не касается клавиш пальцами со дня смерти Сережи. Когда ей сообщили, ее сердце кубарем скатилось по клавишам души и разбилось где-то на полу. Она упала на стул, и пальцы сами легли аккордом, сами заиграли. То не она играла три часа к ряду, то пианино оплакивало ее возлюбленного, то вся любовь, скопившаяся за годы рыдала струнами, отражаясь в окнах, то листья клена сыпались от ужаса, то рушилась жизнь, заваливая своими осколками все лучшие воспоминания.

- Маааам! Мне стол привезли! Давай попросим грузчиков заодно пианино снести вниз по ступенькам , оно ж не войдет в лифт! Они очень добрые! А мы то с тобой сами не справимся.
- Проси. Делай что хочешь. Не надо меня будить так рано в выходной день.
(с) Данко

serg.2
24.02.2009, 15:28
Маленький рыжий котенок


...Познакомились мы с ним на концерте. Случайно. Нас познакомила его девушка, и сначала я даже не поняла, что она нашла в нем. Потом не могла понять, что он нашел в ней. Через неделю мне стало ясно, что неравнодушна к нему. Через две, что влюбилась. Через три ко мне пришло осознание того, что я полюбила. Впервые в жизни.
Человека, который любил и был любим четыре года. Которому я никогда бы не заменила _ее_. Потому что они за четыре года прошли вместе столько, сколько немногим за всю жизнь дано пройти. Он дарил мне цветы на праздники. Я не люблю цветы. И дарить их мне мог только _он_. Больше никто другой. А еще скальпели. Я попросила, и он принес два одноразовых скальпеля. Для работ по коже и ткани, не подумайте чего дурного. Кожу или дерматин сложно хорошо разрезать ножницами, а вот скальпелем в самый раз. К сожалению, хорошие скальпели могут достать только люди, причастные к медицине.
Он работал мед. братом в институте имени Склифосовского, в оперативном блоке. Если с человеком случается что-то плохое и очень опасное, его привозят именно туда. Работать там почетно и очень сложно. Я часто жалела его, ему было нелегко. Но это все не важно. Это было важно, когда была жива Аня. Спросите, кто такая Аня? Так меня звали.
Звать меня так перестали в середине февраля. На дне рождения нашего общего друга, когда я уютно устроилась рядом с _ним_, его девушка, наконец, поняла, что что-то идет не так. "Отстань от него, он мой". Ревность. В то же время, я понимаю, что ее претензии были вполне обоснованны.

На следующий день все и произошло. Я возвращалась с работы, ехала на маршрутке от метро. Автолайны часто попадают в аварию, в этом нет ничего обидного. Просто на этот раз в одной из столкнувшихся машин ехала я. Хорошо, что никто кроме меня не погиб. Может, у них не было того, ради которого они могли бы вернуться? «Скорая» приехала быстро. Меня повезли… куда бы вы подумали? Именно в Склиф. На середине пути он позвонил. Я не смогла ответить или достать из кармана телефон, хоть и была в сознании, но только на его звонок у меня поставлена особенная песня «Невеста». Никаких ассоциаций, умоляю, ничего радостного в этой песне нет. Он еще ничего не знал… И до сих пор я даже не догадываюсь, зачем именно он тогда звонил.Я смотрела в забранное частыми полосочками краски окно на густые хлопья летящего снега и слушала, как в кармане куртки играет звонок:

Будет бег запыленной скорой,
Город, расчерченный на квадраты,
Будет комната с запахом хлора,
Руки люди, глаза, халаты.
Будет свет, дальше будет лучше,
Будет снег налипать на веки,
Будет звук, только он все тише,
Будет сон. Он один. Навеки. *

Я даже не удивилась, когда поняла, что именно он будет подавать хирургу инструменты на этой операции. Я тогда ничему не могла удивляться, жизнь во мне угасала с каждым биением сердца и толчком крови из порванных сосудов. Последнее, что я увидела до того, как анестезиолог накрыл мое лицо маской, были _его_ широко распахнутые глаза.

- Аня, Анечка...
- Они знакомы? Выведите его из операционной!
- Нет-нет, просто напомнила сестру.

У него никогда не было сестры.

Будет комната с запахом хлора,
Руки люди, глаза, халаты.

Боль наплывала волнами, я качалась в них и растворялась, а затем словно
вынырнула на поверхность.

- Почему она пришла в себя? Уволю всех к чертовой матери!
- Давление падает...
- Открылось новое кровотечение.
- Аня, Анечка! Держись!
- Уведите его отсюда!
- Аня, не смей!

Неожиданно в операционной распахнулось окно, и белый снег огромными хлопьями влетел в помещение. Подсвеченный лампой над операционным столом, он казался золотыми блестками в первые мгновения.

Будет свет, дальше будет лучше,
Будет снег налипать на веки…

- Остановка сердца... разряд... разряд!
- Аааня! – голос возлюбленного становился все тише, да и слышало его уже не тело, а нечто другое…
- Время смерти - 19 часов 36 минут.

Будет звук, только он все тише.
Будет сон. Он один. Навеки.

***

Я не помню, что было следующие несколько часов со мной, но неожиданно мир оглушил меня своими звуками и запахами. Я вернулась, вернулась,
помня все. Почему я не вижу? Почему я ничего не вижу?!
- Мррр...
- Мама?..

Я родилась в подвале, недалеко от _его_ дома. Я помню, как ласковая пушистая мама вылизывала меня, как возились рядом три брата, как бегали смотреть на нас дети, а старушки приносили мамуле молоко.
Кошкой быть очень весело, во всяком случае, пока ты маленький пушистый котенок. Мама вылизывала нас с братьями, мы пили теплое и вкусное молоко, возились, иногда мамуля осторожно брала нас за загривок и куда-то таскала.
А как стало здорово, когда у нас открылись глаза! Мы носились по подтаявшему снегу, который не холодил пятки, а лишь раззадоривал. А как весело было пугать воробьев! Они разлетались, когда мы с разных сторон неожиданно бросались на них. А еще лестницы. Страшные и большие лестницы, но по ним было так непривычно спускаться головой вниз… Я же помнила все-все… Но решила для себя, что раз уж выпала возможность жить в кошачьем теле, то стоит этому лишь радоваться. Пока не встретилась с ним.
Впервые я увидела его в начале мая, скорее даже почувствовала запах. Сердце тоскливо защемило, я выскочила из кустов прямо перед ним, надеясь, что он узнает меня, но передо мной с лаем выскочила какая-то собачонка из-за его спины, и пришлось убегать назад, в подвал.
Через неделю начал летать тополиный пух, мы с братьями носились за ним как угорелые, а за нами носились дети. Один из мальчишек поймал меня, и шутки ради посадил на крышу машины, на большой черный джип. Я жалобно пищала, пытаясь слезть, но боялась упасть – лапки скользили на гладкой поверхности. Мне было настолько страшно, что я не сразу почувствовала, его запах. Я обернулась, и увидела, как он идет, уткнувшись взглядом в асфальт. Совсем близко-близко от машины.
И я рискнула. И прыгнула.
В самый последний момент лапы соскользнули, погасив разбег, но я все равно долетела до его плеча, вцепилась коготками в рубашку и кое-как устроилась. Он от неожиданности резко остановился, я же уткнулась холодным мокрым носом в его шею, часто-часто вдыхая его запах, затем зубами уцепилась за провод наушника, вытащила его из уха и начала мурчать. От щекотки и глупости положения он рассмеялся, стащил меня со своего плеча, погладил… И посадил на асфальт.

- Извини, малыш, с моей работой домашних животных заводить нельзя.
На прощанье погладил и вознамерился уйти. Но я уже не могла оставаться в подвале с семьей, когда рядом жил он. Я побежала за ним, подпрыгнула и по штанине стала карабкаться вверх...
Этим же вечером я засыпала, уткнувшись носом в его подбородок.

Это было самое счастливое время за все моих две жизни. Я жила с любимым человеком и была полностью, одуряюще, по-кошачьи счастлива. Я ждала его с работы напротив двери, и первым делом, когда он входил, бросалась ему навстречу. Он, смеясь, брал меня на руки, утыкался носом в мою шерсть, а я отчаянно мурчала. Пришел! Дождалась!
Иногда он опаздывал или не ночевал дома… Тогда я залезала в его любимое кресло и тихонько жалобно пищала, кошки ведь не умеют плакать. В таких случаях меня брала к себе его мама, и я, пригревшись, терпеливо ждала его. Самого главного человека в моей жизни. А когда он все-таки приходил, я, сделав вид, что не узнаю его, равнодушно проходила мимо. Он садился рядом, смотрел мне в глаза, и я, не выдерживая, бросалась с радостным писком к нему на руки.
Я спала у него на левой ключице…
И больше всего боялась, что когда-нибудь я буду выгнана из комнаты, когда придет его девушка. И она, она, а не я, будет спать у него на плече.
И это случилось.
Однажды они пришли вместе и гораздо раньше, чем он возвращается. Я тогда спала на его кровати, уткнувшись носом в подушку. Во сне я чувствовала его запах, впитавшийся в ткань, и мне казалось, что он рядом. И вдруг я услышала знакомый голос, не обратив особого внимания на то, что он не один.
Он вошел первый, я соскочила с кровати и побежала к нему, но внезапно в дверном проеме появилась она. Я резко остановилась, словно натолкнулась на стену, так резко, что лапы меня не удержали, и я упала. Она засмеялась, назвала меня прелестью, присела и попыталась меня взять на руки, но я зашипела на нее, расфыркалась и юркнула к нему за ногу, любопытно оттуда выглядывая.
Он взял меня на руки, чмокнул между ушами и отнес к маме. Как я бросалась на дверь, когда поняла, что… Что случилось. Она уехала поздно вечером, а я впервые не пошла спать к нему.

На следующий день я не ждала его у двери. Я дремала на коленях у его мамы под звуки дождя, и жалела, что кошки не умеют плакать. При жизни я плакать не умела и не любила, считая, что это меня недостойно. А сейчас хотелось. Но за меня успешно это делала погода, словно чувствуя, как мне плохо.
Я вздрогнула и открыла глаза, стоило мне услышать скрежетание ключа в замке. Его мама внимательно на меня смотрела, я отвернулась и прикрыла глаза лапой. Мне не хотелось ничего.
Он разулся, удивленно спросил маму из коридора: «А где мелкая?», не дождавшись ответа, пошел в свою комнату. Затем на кухню, и только потом зашел к маме: «Нигде не могу ее найти». И остановился в дверях.
- Глупая, ну неужели обиделась? - Он удивленно улыбнулся, взял меня на руки, но я оцарапала его, вырвалась и убежала в его комнату, на балкон. Заскочила на подоконник и уставилась на капли дождя, стекавшие по стеклу. Он тихонько подошел сзади и провел пальцами по моей спине.
Когда-то давно, в другой жизни, я безумно любила стоять на темной кухне и смотреть в окно. Он приходил, обнимал меня сзади, и в такие моменты я чувствовала, что я всесильна.

Я пыталась как-то дать ему понять, что это я. Что я вернулась. Но не знала, как, он не понимал меня. Не могла же я написать ему, кошки не умеют держать в лапах карандаш, а на клавиатуру он меня не пускал.
Именно в тот момент, у окна, мне пришло в голову, что я все-таки глупая.
Я встала на задние лапы и старательно стала выписывать на запотевшем стекле «Невеста». Получилось так коряво, что я до сих пор удивляюсь, как он понял, что это. А может, решающим было то, что я вообще что-то написала?
- Аня…
Он взял меня на руки, и я с надеждой заглянула ему в глаза: понял?!
Но он прерывисто вздохнул, перекинул меня к себе на плечо, подошел к компьютеру и включил эту песню. У всех в компании она ассоциировалась со мной, так почему же он никак не поймет?!
- Анечка…

Ты – брошенная, как кошка,
Хозяйской рукой на улицу…

- Как кошка…

Ты – колкая, как иголка,
Пружина, готовая распрямиться,
Чтобы ударить, не нужен повод,
Чтобы выжить, нужно крутиться.

Он опустил голову, мне на нос капнуло что-то мокрое. Плачет? Глупый, я же с ним… И почему-то жалобно пищу…

- Никогда не верил в реинкарнацию, - услышала я тихий шепот.
- Мяу?! – я подпрыгнула.
- А… Аня?
- Мяууу!
Я спрыгнула с его рук, побежала на балкон и заскочила на тумбочку, с тумбочки на подоконник. Мой человек подошел сзади и смотрел на меня, я не видела этого, но чувствовала.
Я подошла к соседнему, без надписи, окну, и старательно вывела его имя…
- Анечка…

***
А потом он уехал. Я не знаю, куда. Правда. И тогда не знала. Я просто чувствовала, что он уже не вернется ко мне, как бы он ни хотел этого.
Был конец июля, но _он_ совсем не видел того, что вижу я. Забавных жужжащих мух, молодой травы, он не чувствовал пьянящего запаха счастья,
он ничего этого не видел, не замечал до самого отъезда. Наверное, это правда было что-то очень важное.
Он собрал большую спортивную сумку, поставил ее у двери, долго-долго сидел в кресле, поджав ноги, и прижимая меня к груди, и повторял, что
обязательно вернется за мной.
А потом он ушел...

Ты – брошенная, как кошка
Хозяйской рукой на улицу…

Он не видел, как я выпрыгнула из окна четвертого этажа и бежала за ним, боясь потерять из виду удаляющийся силуэт.
Не видел, как я жалобно мяукала, понимая, что не догоню его.
Не слышал, как взвизгнули тормоза, когда я перебегала дорогу, которую он недавно перешел.
Не чувствовал, как я, плача от боли, ползла по асфальту, оставляя на нем кровавый след.
Он не знал ничего этого.
Только немного екнет сердце в груди совсем скоро, когда я не найду сил для следующего рывка и затихну, нелепо замру на асфальте. Это будет чуть-чуть позже, потом.
А сейчас я лежу на обочине и истекаю кровью.
И уже слышу, как урчит моя пушистая и ласковая мама, которую жестокие дети повесили в том самом подвале, в котором я родилась.
Я уже слышу ее и иду на ее зов.
Но пусть он не расстраивается, ведь я еще вернусь.
Маленьким рыжим котенком.


* Сергей Канунников – «Невеста»

serg.2
24.02.2009, 15:50
Печаль на сердце

Я совсем не помню своей смерти. Впрочем, своей жизни я не помню тоже. Первое, что я помню – удивительно яркое небо, и ехидно-сочувственное Маринкино "привет, новенький…"

***

Лежу на чём-то жёстком, ребристом, и смотрю в небо. Ясное, летнее, с лёгкими перышками облаков – как раз для того, чтобы оттенить голубизну…
– Привет, новенький!
Я резко сажусь, и отчётливо понимаю, что я ничего не понимаю. То есть, вообще. Полная пустота в голове. Где я, как я сюда попал и что происходит? Ответа нет.
Напротив меня стоит стройная девчонка с прищуренными глазами, длиннющими ресницами и неровно подстриженными светлыми волосами, рассыпанными по плечам. В линялых джинсах и клетчатой рубашке – кажется, такие принято называть ковбойками. Обалденно, нереально красивая девчонка.
Мне она незнакома – хотя, признаться, я очень не против немедленно исправить такое положение дел…
– Ты как? – интересуется это чудо природы.
– Не знаю, – честно отвечаю я. – Ничего не помню. Ничего не понимаю.
– У меня есть для тебя не очень приятная новость, – очень серьёзно говорит она. – Ты только что умер.
– И что теперь? – глупо спрашиваю я. Почему-то я ей сразу поверил. – В ад? В рай?
– Ни туда и ни туда, – она отбрасывает со лба мешающую ей чересчур длинную чёлку, делает пару шагов и присаживается рядом со мной.
Я прикасаюсь к её руке. Вполне реальная, живая и тёплая.
– А ты-то кто? – интересуюсь я, и тут меня осеняет. – Ангел, что ли?
– Ага, – кивает она, всё так же предельно серьёзно. – Я – ангел. И ты теперь – тоже.

***

Привыкнуть в тому, что прошлая жизнь намертво стёрлась из памяти, было не так-то просто. Поначалу – так и вовсе, временами казалось, что схожу с ума, стараясь вспомнить, кто я и что я.
Андрей говорит, это потому, что моя личность осталась в неприкосновенности, а личность по своей природе неразрывно связана с памятью. Поэтому, если память убрать, а личность оставить – чувствуешь сильный дискомфорт.
Андрей, должно быть, в прошлой жизни был философом. Или психологом. Понятное дело, что никакой он не Андрей. И Маринка – не Маринка. Но надо же нам как-то друг друга называть, верно? Сам я для себя выбрал имя – Дима. Вполне красивое имя…

Всего нас семеро. Хорошие ребята, нормальная команда. Жаль, что при жизни познакомиться не случилось. Больше всего я общаюсь с Андреем и с Сашкой. Про Андрея я уже рассказал, а Сашке всего десять лет и ему, наверное, тяжелее всех нас. Маринка его тоже жалеет и опекает – то ли как мама, то ли как старшая сестра. Я часто удивляюсь про себя: а Сашка-то с чего, как он-то с нами оказался? Да пойди пойми теперь. Оказался и оказался. Точка.

Маринка – это, вообще, особый разговор… Маринка – это Маринка.
Я на неё часами могу смотреть, и не надоедает ни капельки. Просто смотреть. Как она ходит, разговаривает, смеётся.
А вот интересно, я при жизни вообще влюблялся когда-нибудь? А она? Нет, всё-таки, хорошо, что мы о прошлом ничего не помним…

Конечно, мы с Маринкой чаще других в паре работаем. А Лиза – с Ником. У них тоже.. ну, понятно что.
Игорь – он старше всех, ему уже под сорок – поначалу ворчал, что на нас, что на них. Да нам и самим было неловко. Вроде, ангелы. Нам же не положено, наверное, влюбляться друг в друга? А потом Андрей сказал, не стоит заморачиваться такими глупостями. Если хочется – значит, можно.

С Маринкой вообще легко в паре работать – она очень талантливая. Она меня, понятное дело, и учила. Кому ж ещё.

***
Город живёт своей обычной, городской жизнью. Кто-то торопится, кто-то не спеша гуляет по улицам. А мы с Маринкой – работаем. Точнее, она работает, а я учусь.
– Смотри, – толкает она меня локтем, – вон та девушка.
Я послушно смотрю на "вон ту девушку". Девушка как девушка…
– Смотри по-другому, – командует Маринка.
Смотрю по-другому. Не получается. А потом – получается. Я вижу прозрачный силуэт, а в груди – тёмное пятно.
Маринка тут же замечает, что я – увидел.
– Понимаешь, что это?
– Не знаю, – я качаю головой, – она больна?
– Нет... Ей просто очень плохо. Может, обидел кто. Может, переживает. То, что ты видишь – это печаль на сердце… Тоска на душе.
Я понимаю. Смотрю по-другому на всех прохожих. У кого-то совсем нет печали на сердце, у кого-то чуть-чуть. У девушки больше всех.
Маринка ускоряет шаг и догоняет печальную девушку. Я спешу за ней.

Я уже привык, что прохожие нас не видят, но как-то всё таки замечают, потому что с нами не сталкиваются. Если я остановлюсь посреди дороги – обходят. Вроде бы невзначай, не глядя.

Теперь мы идём по обе стороны от девушки, и люди расступаются перед нами, давая пройти. Со стороны, должно быть, выглядит забавно и непонятно – для одного человека такой широкий коридор в толпе…
Маринка кладёт руку ей на плечо. Девушка на секунду вздрагивает, оглядывается – но ничего не замечает и идёт дальше. Маринка – рядом.
Я смотрю. Печаль на сердце начинает медленно таять.
Наверное, все читали или слышали выражение "посветлел лицом"? И я слышал – только раньше не видел. А вот теперь увидел. Девушка светлеет лицом, начинает улыбаться. И спину распрямляет – она, оказывается, сутулилась…
– Ну, вот и всё, – напряжённым голосом говорит Маринка, и останавливается.
Я смотрю девушке вслед – смотрю по-другому. Теперь у неё в груди нет тёмного пятна.
Я поворачиваю голову, и смотрю на Маринку. По-другому. Она – не прозрачная, а ярко-сияющая, так, что приходится щуриться. А глаза у неё грустные и уставшие. И я понимаю, что эта грусть – ну, не её.. А та самая.
– Ты понял, что и как надо делать? – спрашивает Маринка.
Я киваю. Я всё понял. Ну, или почти всё.

***

Вообще, в свободное время, если удаётся собраться всей толпой, мы чаще всего говорим о том, что мы делаем и как мы это делаем.Делимся интересными случаями, спорим.
Лиза, например, часто со всеми спорит. У неё есть своя теория о том, что мы – тёмные ангелы. Ангелы печали. Что нам эта печаль нужна для того, чтобы существовать.
Дурацкая теория, прямо скажем. Во-первых, какие мы тёмные, если людям от того, что мы делаем, становится светлее? Во-вторых, никому из нас эта пакость не нужна. Если много печали на себя за один раз стянуть, потом долго ходишь как в воду опущенный, ничего не хочется, жить не хочется, пошёл бы и удавился, жаль, второй раз – никак…

А, разве я не сказал? Конечно, первый раз у каждого из нас уже был. Ну понятное дело, что мы не знаем, кто из нас удавился, кто с крыши спрыгнул, кто таблеток наглотался. Да это и неважно…
Важно то, что нам за это полагается.
Ну, вот это самое и полагается, собственно говоря. Ангелами работать. Не печали, что бы там Лизавета не говорила. Ангелами утешения, наверное, так это называется...
И знаете, что я вам скажу – лично я не жалуюсь. В Библии, к примеру, куда как пакостнее перспектива для самоубийц назначена.
А мы – вроде, с пользой вечность коротаем. Людям помогаем. Надо полагать, нашими стараниями таких, как мы, становится меньше.
Это правильно. И даже, наверное, справедливо.

***

Этого паренька я приметил ещё неделю назад. Тяжёлый случай. Еле-еле тогда удалось дело поправить, я потом полдня отходил. И вот – опять навстречу, и словно я не работал с человеком – на душе у него чернее ночи.
А Маринку я, как назло, сам полчаса назад домой отправил: ей сегодня тоже тяжко пришлось.
Поздняя осень, что вы хотите. Самое тяжёлое время. Сплошь душевные расстройства у людей.

Пошёл я с ним рядом. Джинсы с дырками на коленях, синяя куртка, ярко-жёлтая футболка с какой-то перекошенной рожей. Вполне нормальный парень, если в глаза не смотреть. А вот если смотреть, то тут и ангелом быть не надо, чтобы понять, что дело дрянь.
Начинаю работать. И понимаю, что этой пакости у него на душе – на пятерых хватит. Кошмар, да как же он до сих пор не свихнулся-то. Я чувствую, что сам уже не могу это вбирать в себя. И небо стало не синее, а серое, как рваная тряпка (хотя я-то помню, что на улице – ясный день), и дышать больно (хотя мне, как ангелу, дышать вообще не обязательно).

И вот в тот самый момент, когда я чувствую, что на пределе – я понимаю, что худо-бедно справился. Что ему уж легче, и хоть какая-то надежда на лучшее затеплилась.

Понятно, что ему по прежнему было плохо, и больно, но уже не так. Он шёл по улице, а не брёл, и даже по сторонам стал смотреть. А я тащился за ним – надо было запомнить, где он живёт, чтобы приглядеть на будущее. Мало ли что…
До подъезда я его довёл и хотел было распрощаться – квартира мне ни к чему – да ноги не держали. Захотелось просто сесть и посидеть, на лавочку. Как раньше, при жизни.
Сижу, в себя прихожу помаленьку. Девчушка мелкая рядом присела, с куклой играет. Тяжко – сил нет. Одно утешает, что тяжко мне, а не тому парню. А я переживу. Ну, то есть, не переживу, потому что уже не пережил. Ну, то есть, понятно.
– Тебя как зовут? – спрашивает девчушка.
– Дима, – отвечаю автоматом.
– А почему ты светишься? – следует вопрос.
И тут до меня доходит.
– Потому что я не совсем человек, – объясняю.
– Понятно, – кивает этот экстрасенс с косичками. Понятно ей, ну надо же…– А что ты тут делаешь?
– Сижу, – отвечаю. – Человеку хорошему вот только помог, теперь просто сижу. Отдыхаю.
– Расскажи сказку? – требует этот милый ребёнок.
И я уже было начал задумываться, какую сказку рассказать, как мимо меня прошла – она.

Ну как я её узнал… Я в тот момент не мог её не узнать: вся чернота в душе, что я выбрал из парня в жёлтой футболке, поднялась от её взгляда, искоса брошенного на девочку с куклой.
– В другой раз, обязательно, – говорю я, поднимаясь на ноги.
Я твёрдо знаю, куда она идёт. И так же твёрдо знаю, что ей туда идти сейчас не стоит.

– Ну пожалуйста, – останавливает меня жалобная просьба. Очень жалобная. На грани слёз. Дядя Дима, который светится, пообещал девочке сказку, и не рассказал…
Я опускаюсь рядом с ней и очень честным голосом говорю:
– Я обязательно приду ещё, и расскажу тебе сказку. А сейчас мне очень, очень нужно уходить. Хорошо?
– Хорошо, – кивает она, – но ты обещал.
– Я обещал, – подтверждаю я, и мы скрепляем наш договор рукопожатием.

Я захожу в подъезд и понимаю, что не слышу её шагов. И квартиры парня не знаю. Можно, конечно, сквозь стены по кругу глянуть, но это ж сколько времени займёт.
И в этот момент где-то на третьем этаже хлопает дверь. И стучат каблучки – вниз, быстро-быстро. Она. На глазах слёзы и губы дрожат. Смотрю по-другому. На сердце есть немного печали – в другое время, может, снял бы, а может и нет – по настроению.
Сбежала по лестнице, и нет её.

Теперь я знаю квартиру – только толку с того.
Захожу. Сквозь дверь, ясное дело. Он сидит на полу в прихожей, глаза закрыты. На губах улыбка. Есть такие улыбки, от которых мороз по коже пробегает – доводилось видеть? Если нет – я за вас искренне рад.
Честное слово, я просто не хочу смотреть, что у него на душе.

Наверное, так должна бы выглядеть чёрная дыра размером с человеческое сердце. Меня захлестнуло сразу и с головой, безнадёжно даже и пытаться что-то снять, убрать, помочь…
И всё-таки, я попытался.

…вынырнув из ниоткуда я осознаю, что стою напротив него и что-то кричу. А он меня, понятное дело, не слышит – он же не девочка с куклой…
Впрочем, вполне возможно, что если бы я был вполне живым и реальным – он бы не услышал тоже. Сейчас во всём мире был ровно один человек, которого он бы услышал – а этот человек сказал ему всё, что хотел, несколько минут назад.

Всё с той же мёртвой улыбкой на губах он поднимается и идёт в комнату. Я иду за ним, непонятно зачем, но всё ещё на что-то надеясь.
Зря.
Кажется, то, что висит на стене, называется катана. Впрочем, я совершенно не разбираюсь в оружии.
Нет.
Я кладу руку ему на плечо и на меня снова накатывается – это. Целая вселенная, полная безнадёжности и боли. Вместо воздуха – стеклянное крошево. Вместо света – хлопья чёрного снега.
Нет. Пожалуйста.
Да.
Вселенная взрывается.

***

Тишина. Я открываю глаза и какое-то время ничего не вижу – перед глазами мельтешат вспышки света.
Передо мной на кровати сидит парень. Вместо жёлтой футболки с рожей на нём белая рубашка, верхняя пуговица расстёгнута.
А вот джинсы те же самые - видать, любимые.

Парень смотрит на меня, часто моргая. В его глазах – недоумение.

Я облизываю губы, и говорю ему:
– Привет, новенький!

© Silver Mew

serg.2
05.05.2009, 15:43
Клен.

Пасмурно и сыро было на кладбище. Оттепель, но не весна ещё.
«Не дожила…» - подумал Синицын, пусто, без горечи.
Ветер трепал редкие волосы, холодил затылок. Ноздреватый февральский снег сизыми пролежнями оседал вокруг старых крестов и чёрных стволов деревьев. Грузно прыгая с ветки на ветку, орали вороны. Чуть поодаль готовилось ещё несколько могил. Рыжая и вязкая земля налипала на ботинки.
Щетинистый мужик навалился на железный, в завитушках, крест. Побагровев лицом, втиснул его в изголовье холма. Двое других, в замызганных телогрейках, умело расставили венки, подрубили лопатой черенки цветов.
«Шоб не расташшыли» - пояснил старший, одутловатый, со взглядом доброго пропойцы.
Синицын машинально кивнул.
Сжимая в кулаке шапку, свободной рукой ухватился за локоть шурина. Огляделся.
Могилу легко найти будет. Крайний ряд, возле бетонного забора. Сразу за ним – вышка ЛЭП.
Тёща, прижимая ко рту кончики чёрного платка, уткнулась в плечо шурина с другой стороны.
«Чужая родня…» - так же вяло и пусто подумал Синицын.
Старший рабочих деликатно кашлянул. Шурин полез в авоську.
Откуда-то из серой пелены неба доносился гул самолёта. Совсем окраина – неподалёку аэродром.
Зябко поёживаясь, вернулись в автобус.
Ехали долго и почти молча. Лишь тёща иногда спрашивала своих, мало знакомых Синицыну, родственников, всё ли закупили и не одолжить ли у соседей недостающие стулья. Синицын сидел сзади, отдельно от всех, опустив голову и сложив на коленях руки.
Пол автобуса был выстлан резиновыми ковриками, в пазухах между которыми скопилась талая вода. Когда трогались со светофора, вода подтекала к ботинкам Синицына. Пропитывалась кладбищенской грязью и оттекала назад…
Ботинки, вспомнил Синицын, купила ему Оля год назад, на двадцать третье.

Своей родни у него, бывшего детдомовца, не было. Детей Оля иметь не могла. Все хлопоты похорон взяли на себя теща и шурин. Синицын только подписывал, где показывали, да на поминках подносил к губам рюмку, когда наполняли. Вкуса и запаха водки не чувствовал. Есть отказался, лишь курил, как заведённый. Поминальных речей не слушал. Вопросов не понимал. Шурин предложил на пару недель съездить к нему под Тулу, отдохнуть, прийти в себя. Синицын покачал головой.
Оставшись один, лег ничком на диван. Глухо и долго, по-звериному, выл в подушку.

Через три дня вышел на работу. В слесарке ребята сочувственно кивали, жали руку, хлопали по плечу. Что-то говорили. В обед помянули. После смены добавили.
Водка привычно жгла желудок, пьянила голову. Но не брала, обтекала ледяной комок души. Не грела, не размягчала.

Дома, вечерами, подолгу стоял перед фотографией на серванте. Оля улыбалась, прислонясь к стволу дерева. Его Оля...
Каждая вещь в ставшей непривычно пустой квартире помнила ее руки. На что ни падал взгляд - на скатерть, на полочку в ванной, на занавески, стулья, на вышитые кухонные полотенца или книги на полках... – всё напоминало о ней.
Несколько раз Синицыну чудился ее голос. Засыпая под бубнящий телевизор, вскидывал голову. Озирался и прислушивался.

Весна выдалась ранней. Исчез последний грязный снег. Наливаясь солнечной синевой, уходил ввысь купол городского неба. Детские голоса и скрип качелей раздавались на улице до самой темноты. Пахло нагретой землёй.
Прошёл апрель.
На майские Синицын на дачу не поехал. Стоя ранним утром с сигаретой у распахнутого окна, вспомнил вдруг прошлогодние хлопоты. Починка веранды, покупка навоза и саженцев, сбор денег на водопровод... Кому все это нужно теперь...
Сигаретный дым слоистым шлейфом тянулся в окно.
Росший во дворе дома клён покачивал ветвями-лапами.
Дачу Синицын решил продать. “Проживём ведь и так, верно?” - спросил Синицын то ли самого себя, то ли клен.
Впервые за долгое время улыбнулся.
“Надо же – перенял...”

Была у жены привычка - Синицын лишь добродушно подтрунивал над ней, - по-детски общаться с предметами. Разговаривать с ними, как с живыми, хвалить их или ругать... “Труженница моя, помощница!” - развесив белье, гладила Оля крышку стиральной машины. “Ах ты, негодяйка!” – нагибалась за упавшей ложкой.
С клёном жена здоровалась каждое утро. Хвалила за красоту и стать. По вечерам любила сидеть у окна, слушая шум дождя - капли шуршали в листьях.
За тридцать с лишним лет, прожитых Синицинами в заводской квартире, клён вымахал в рослое и ветвистое дерево. Стоял во дворе гордо и уверенно, закрывая унылый вид из окна на типовые дома, пустырь, гаражи и котельную. Синицын вспомнил, как жена принесла чахлый и почти безнадёжный саженец, и как тёплым апрельским днём сажали его на субботнике. Мечтали - вырастет их дерево, зашумит ветвями, и будут они в старости пить чай на кухне, любуясь зелёным красавцем.
Клён и вправду был красавцем.
Чуть дальше, ближе к соседнему дому, росло несколько тонких березок и пара тополей. Но лишь синицынский клён по-настоящему выделялся среди городского двора.
Осенью ветви оголялись, по вечерам приходилось задергивать шторы от взглядов соседей из дома напротив. Весной и летом за окном уютно клубилась изумрудная зелень. Казалось, распахни раму - ветви ворвутся в квартиру, заполнят ее всю, превратят в сказочный лес.

***
Одинокие души потянулись друг к другу.
Начальная неловкость прошла. Теперь каждое утро Синицын, подходя к окну, подмигивал дереву. Завтракая, делился планами на день. Возвращаясь со смены, рассказывал о заводских новостях. Желал спокойной ночи. Телевизор смотреть почти перестал. Всё больше сидел у окна, глядя на шевеление листвы.
Изредка на ветви пытались усесться вороны. Синицыну это почему-то не нравилось. Громко шикал на них, хлопал в ладоши, сгоняя. В самых наглых приходилось кидать огрызками яблок. “Я, наверное, сумасшедший”, - думал тогда Синицын.
Клён смеялся и потряхивал кроной.

После работы Синицын не сразу шёл к своему подъезду. Заходил во двор. Немного стесняясь сотен соседских окон, поглаживал тёплый, чуть шероховатый ствол дерева.

Приближался август, а с ним и отпуск. Раньше ездили на море. Потом купили дачу. Всегда были вместе... Дачу он пока не продал, не желая ввязываться в хлопоты. Ехать туда не хотелось. Да и клён тут...
Решил остаться в городе.

В последний день перед отпуском, в начале восьмого, как обычно, вернулся домой. По привычке потянулся включить свет - окна выходили на север, да и клён почти всё закрывал собой... Замер, пытаясь понять, что не так. Вдруг понял - квартира непривычно светла.
Не разуваясь, бросился к окну. Вцепился в подоконник.
Клёна не было.

Бесцельно походил по квартире.
Вышел из квартиры, спустился по лестнице, хлопнул подъездной дверью, обогнул крыло дома и оказался во дворе.
Трава, земля и даже дорожки были усеяны опилками.
На непослушных ногах подошёл к невысокому пню. Присев на корточки, погладил неровный, в виде ступеньки, спил.
“Бензопилой”, - подумал Синицын. Огляделся. Да, вот туда, в сторону котельной, и упал его клён. Затем его споро осучковали, распилили на полутораметровые чурбаки, закинули в грузовик и были таковы. Кто? Зачем?
Синицын вернулся в квартиру, задёрнул занавески. Не раздеваясь, лёг на диван и долго лежал, глядя в темноту.

Утром пошёл в РЭУ. Дождался инженера - полную тётку лет сорока.
- Что вам? - открывая дверь кабинета, недружелюбно спросила инженер.
Синицын растерялся. Потоптался на месте. Кашлянув, выдавил:
- Дерево.
Тётка поморщилась:
- Проходите.
Синицын мелкими шагами вошёл. Остановился у стола.
- Какой дом? Что за дерево? - хмурясь, инженер раскрыла чёрную папку. Один из листов выпал и спланировал к ногам Синицына. Он поднял бумагу, протянул её обратно. Назвал номер дома и улицу.
Тётка неожиданно рассердилась и захлопнула папку:
- Да достали уже все меня этим деревом! Разве вчера рабочих не было?! Ведь убрали мы его, раз оно вам так мешает, свет закрывает! Что ещё вы хотите от меня? Новое чтоб теперь посадили? Вот... - вновь раскрыла папку. Порылась в бумагах. - От жильца из двести четырнадцатой, девять жалоб за полгода! Нарушение санитарных норм по освещению, видите ли, он усмотрел... Делать просто некоторым нечего... - тётка неодобрительно посмотрела на Синицына. - Что вы от меня хотите?
Синицын тяжело сглотнул.
- Это... из двести четырнадцатой? Жаловался который?..
Инженер заглянула в бумаги.
- Да, из двести четырнадцатой. Попов Ю. А. Вы сами-то из какой?
- Двести десятая.
- Ну вот. Сосед ваш сверху, я так понимаю. Вам тоже дерево квартиру затемняло?
Синицын промолчал.
- А ему затемняло. Девять жалоб только в этом году, - инженер потрясла папкой. - И в прошлом нервы трепал нам. Пришлось дерево убрать. Да и старое оно уже было. Но у нас в планах озеленения ваш двор в первых списках. Так что осенью и весной следующей будем высаживать новые. На допустимом удалении... Мужчина, вам всё понятно? - крикнула инженер вслед Синицыну.
Закрывая за собой дверь, Синицын кивнул.

Дома, из кладовки, достал потёртый портфель. Сел на диван. Нагнулся, открыл портфель и загремел инструментами, перебирая.
Остановился на коротком сапожном шиле.
Пальцем попробовал острие. Встал, сунув шило в карман брюк. Огляделся, кинув взгляд на зашторенное окно. В коридоре с минуту постоял у зеркала, глядя в глаза своему отражению. Вышел из квартиры, не закрыв дверь. Не спеша поднялся на пятый этаж. У двести четырнадцатой остановился. Перевёл дыхание, разглядывая обивочный дермантин. Шило достал из кармана и убрал руку за спину.
Дважды коротко позвонил.
Послышались шаги и возня у двери. Его разглядывли в глазок.
- Кто? – приглушённо спросили.
- Сосед снизу, - ответил как можно спокойнее.
Щёлкнул один замок. За ним, в несколько оборотов, другой. Дверь резко распахнулась.
На пороге стоял Попов - невысокий, плотный, с покатыми плечами. Тапки, синие треники и майка-тельняшка, задравшаяся на объёмном животе. Вокруг глубокого пупка - обильная тёмная мохнатость.
- Чё, заливаю, что ль? - Попов повернул голову в сторону ванной.
Синицын шагнул в квартиру.
- Ты чё, мужик, ты чё? - Попов попятился.
Глаза его беспокойно забегали, пытаясь заглянуть Синицыну за спину. Внезапно Попов по-бычьи наклонил голову и выставил вперёд руки с толстыми растопыренными пальцами:
- Щас урою тебя, ты понял? Ну-ка вали отюда...
Выводя из-за спины руку, Синицын спросил тихо, почти вкрадчиво:
- Света дневного тебе не хватало?

***
Срока Сеницыну так и не дали. До суда не дожил – жара, духота, СИЗО. Сердце...
Короткая заметка в рубрике происшествий – и исчезла история в водовороте событий.
В большом городе случаются вещи куда более интересные.
Назначался очередной премьер. “Локомотив” проигрывал “Спартаку”. Певец Агутин разводился с женой Анжеликой. Приближался дефолт.

Попов получил инвалидность по зрению и пенсию. Квартиру Синицыных шурин продал чернявой и шумной армянской семье.

Следующей весной низкий, с потемневшим неровным спилом кленовый пень выпустил два тонких побега.

(с) Кирзач

serg.2
22.07.2009, 17:05
Хранитель

(Посвящается девушке, которую я любил, но как говорится, не заинтересовал)


It is a good viewpoint, to see the world as a dream.
When you have something like a nightmare
You will wake up and tell yourself,
That it was only a dream.
Infected Mushroom – B.P. Empire



Пролог.

Осень. Дождь. Эти два кажется неразделимых понятия. Кому-то дают вдохновение, кому-то напротив навевают тоску.. Кажется если прижаться лбом к оконному стеклу, то можно почувствовать всю эту промозглую сырость, она пробирает словно до самых костей, оставляя там ноющее чувство, пустоту..
Человек сидел перед экраном компьютера полностью погруженный в свои мысли. «Автор не несет отвественности за какой-либо ущерб вашему здоровью или психическому равнове…» - мерцал курсор на экране. Черта-с два! Еще как несет!! Стоит ли вообще выпускать такое в Сеть? Да он испробовал это на себе, да добился нужного эффекта. Но ведь это ничего не значит, когда речь идет о воздействии на человеческий мозг. Там ведь все индивидуально: что у него прошло безболезненно, то может быть очень даже вредно для других. «Ты ведь сам до конца не знаешь, как работает программа, она работает, вроде бы все просто - 25 кадр, всего делов-то, но как она на самом деле влияет на подсознание? К программе правда прилагается детальный файл помощи с инструкциями и техникой дыхания Гроффа…»
Потянуло холодком - сквозняк от открытого, наверное, на кухне окна. Ветерок пробежал по комнате и уронил с книжной полки лист бумаги к ногам человека. Он поднял листок, всматриваюсь, как будто видел впервые. «Это сон?» - спрашивали большие буквы поперек листа.

Глава 1.

Звуки складывались в слова, слова образовывали фразы, они в свою очередь выстраивались в сложные умопостроения, которые в упрощенном виде застывали на бумаге. Строчки, предложений, определения, термины схемы и таблицы, которые забудутся, как только прозвенит звонок, но обязательно понадобятся, когда начнется сессия. Игорь сидел в поточной аудитории главного корпуса своего Технического Университета и автоматически конспектировал вслед за резво скачущей мыслью преподавателя. «И не устает он повторять каждой группе одно и то же, столько раз. Я бы, наверное, выдохся уже на 3й раз, а он вишь прыгает, чертит мелом такие схемы что дух захватывает». Учиться решительно не хотелось. Он оглянулся вокруг. Да к 4 паре народ уже перешел на автопилот: скучные лица, шелестение страниц, позевывания кое-где, и казалось, что вся аудитория замерла в единой скульптурной композиции под названием «мы хотим домой, когда уже этот проклятый звонок?» Игорь поправил очки и чуть скосил взгляд в сторону. Рядом сидела симпатичная девчонка из параллельной группы. Она уже несколько раз улыбнулась на его пространные комментарии, и Игорь подумал, что, наверное, надо бы познакомиться. Но только он собирался заговорить с ней, как все нужные слова исчезали, мысли путались. А она явно не собиралась помогать ему знакомиться. Прозвенел звонок. Игорь вздохнул, глядя, как девушка уходит. «На самом деле»,- подумал Игорь,- «я просто не могу вычеркнуть Илону из списка приоритетов». Лицо девушки, образ которой прочно обосновался его сердце и явно не собирался покидать его, моментально возникло перед внутренним взором. Вроде бы ничего особенного, не фотомодель, но стильная короткая стрижка, большие миндалевидные глаза, веселый смех, и мелодичный голос, преследовали Игоря повсюду. У него с ней ничего не получилось кроме как «Давай останемся друзьями». Совсем недавно он наткнулся на одну интересную мысль, о том, что мужчины «дружат», надеясь на «продолжение», а женщины «дружат», зная, что никакого «продолжения» не будет и, причем определяют они это, в первые 15 секунд знакомства.. «Не заинтересовал»,- сказал бы более опытный Игорь 24-летний, а настоящий же – 20-летний, лишь шмыгнул носом и горестно вздохнул.
Приехав домой, Игорь поставил чайник. Погода была так себе. Типичная осенняя. В такую больше всего хочется горячего чая. Он включил компьютер. Проверил почту. В основном спам. Грустно. Наверное, все-таки правильно говорят, что если вы проверяете почту несколько раз в день, значит, вам никто не пишет. Игорь был из тех людей, для которых компьютер был больше, чем просто ящиком с электронной начинкой. Он проводил за компом довольно много времени, иногда больше 8 часов в день. Это как наркотик: ты вроде даже не знаешь чем занятся, слоняешься по Интернету, играешь в игрушки, словом убиваешь время, а выключив железного друга чувствуешь некоторую опустошенность.
Игорь открыл Яедекс и застыл, задумавшись. Куда бы податься? «Что-то удивительное и необычное» набрал он строке поиска.
«SetMeFree – скачать…Если вы когда-нибудь мечтали попасть в Матрицу, то эта программа позволит вам достигнуть желаемого - обретение контроля над своими снами – это удивительно и необычно, захватывающе крас…», - выдал Яндекс первым же пунктом. Видимо, популярная штука. Надо взглянуть. Игорь открыл страницу и быстро пробежался по тексту сверху вниз. Так, понятно: программа позволяет добиться так называемого «осознанного сновидения». Есть скриншоты программы, отзывы. Интересно, интересно. На кухне засвистело. Игоря поставил программу на закачку и пошел усмирять исходящий паром от негодования, что про него забыли, чайник. Телефонный звонок раздался, когда Игорь уже размешивал сахар и пытался представить себе осознанное сновидение. Это как? Можно желать все что хочешь? Управлять сном, чувствовать все как наяву и понимать что спишь? Можно даже летать. Телефон не умолкал. Игоря вздрогнул, словно очнувшись. Как так, ведь линия занята модемом? Неожиданно потянуло сквозняком. Странно вроде все окна закрыты. Телефон звонил. Игорь подошел к тумбочке, снял трубку. Тишина, только потрескивание и гудение, словно на том конце провода трансформатор, а потом внезапно потрескивание сменилось сигналами модема. Он положил трубку, и вернулся в комнату. Чашка с чаем обжигала, но Игорь не обращал внимания. «Соединение разорвано», - появилось окошко на экране. А программа докачалась? Да докачалась. Так что это было? «Глюк АТС», - убежденно подумал Игорь. Он установил программу и запустил. Открылось окошко с предупреждением и предложение прочесть руководство. Согласно кивнув, он щелкнул ОК и ппогрузился в чтение.

Ознакомишись с руководством, которое советовало быть осторожным и не переусердствовать сначала, Игорь закрыл программу и задумался. Заниматься следовало перед сном для достижения максимального эффекта. Спать не хотелось. Что ж побродим-ка по Сети, авось наткнемся на еще что-нибудь интересное. Незаметно подкралась ночь, грациозно вынырнув черной кошкой, словно из-за края света, накрывая черным бархатным покрывалом город. Игорь зевнул и посмотрел на часы. Так, завтра в Универ, пора бы уже и баиньки. Где там наша суперпрограмма? Он запустил SetMeFree и поудобнее устроился на стуле. Примерно минут 25-30 предстояло смотреть на мелькающие с приличной скоростью на экране фразы на фоне градиентного рисунка. Видимо программа использовала технологию т.н. 25 кадра. Постпенно звуки ночного города, шорохи, шум проносящихся машин, бормотание телевизора у соседей за стенкой и мяуканье кошки на козырьке подъезда отошли на задний план, а через еше какое-то время уступили место какой-то вязкой, почти осязаемой тишине. Она, тишина, нарушалась только редкими мыслями Игоря. Вернее это была не совсем тишина, он слышал свое равномерное, глубокое дыхание, легкое гудение монитора и редкий скрежет жесткого диска. Создавалось ощущение, что на него вдруг опустилась сфера, отрезавшая его от внешнего мира, оставив наедине с самим собой. Впрочем, никакого дискомфорта он не испытывал. Закончив работу, программа открыла окошко блокнота с установками, которые следовало медленно с выражением повторить про себя. Сняв очки, и потерев усталые глаза, Игорь кликнул мышкой на завершение работы. Перед внутренним взором все еше стояли бледные очертания градиента. В руководстве говорилось, что все люди видят сны, но не все их помнят. Те люди, что утверждают, что сны никогда не видят, всего-навсего мгновенно забывают их. Программа помогала для начала лучше запомнить свои сновидения. Игорю сны снились, но все они были какими-то блеклыми, нечеткими. Там было больше ощущений и звуков чем цветных картинок. Может быть из-за плохого зрения? Что ж, вперед, спать. Будем ждать новых ощущений.

Глава 2.

Под утро Игорю приснился особенно яркий сон. Вернее он лучше всего запомнился. Это были различные картины из детства, юности, которые калейдоскопом сменяли друг друга. Они были гораздо четче и яснее, чем картинки из его обычных снов. Они сменяли друг друга словно маленькие видеоролики, плавно переходя из одного в другой. Вот их дача за городом, вот запыхавшийся Игорь гоняет мяч с соседскими ребятишками. Он выбегает с вратарем один на один. «Забивай, давай, забивай!!», кричит Мишка, давший удачный пас. Игорь размахивается, старая кеда скользит по зеленой сочной траве, Игорь понимает, что сейчас упадет и спешит ударить хоть как-нибудь. Подскальзывается, бъет – новенький черно-белый мяч улетает далеко в сторону от ворот, а он, с чувством выполненного долга плюхается на спину. Народ вокруг хохочет. Ему не столько больно, сколько обидно. И еще немного стыдно. «Так и буду лежать! Пусть смеются, сколько влезет!»,- решает он, заложив руки за голову и уставившись в бездонное чистое, ярко-голубое небо. «Вставай, давай, Маз-зила! Эх ты..»,- это Мишка протягивает ему руку. Вот он там же на даче пьет березовый сок. Сок прохладный, из погреба, приятно холодит горло, на всю жизнь, оставляя вкус лета, солнца и радости, где-то в глубине души.. Бабушка, с тяпкой в одной руке и пакетиком семян чего-то загадочного в другой, раскрасневшаяся от работы, ласково уговаривает не пить такой холодный сок слишком быстро, так ведь и простудиться недолго. В ее седых волосах запутался сухой, но все равно еше довольно зеленый виноградый листик, смешно торчащий носиком кверху, словно парус маленького корабля. На эту картинку наплывает слудующая, потом следующая. Школа, уроки, веселые и не очень. Кружок по программированию, первая любовь, дискотеки, экзамены, выпускной, первый год в Университете, наверное, вся предыдущая жизнь раскручивается как тугая спираль, воспоминания, мысли, чувства. Вращается огромный волчок под названием память..
Игорь проснулся неожиданнно, когда звон старого телефона у бабушки дома в его сне стал нарастать, изменятся и вдруг превращается, сначала в гудок автомобиля под окном, а потом в пиликанье его будильника на сотовом телефоне. Будильник явно звонил давно. Чертыхаясь, он вскочил и побежал умываться, на ходу пытаясь застегивать рубашку. В Универ он все-таки опоздал. Лектор по Термодинамике недовольно покачал головой, когда Игорь постучавшись, попросил разрешения войти. Он смотрел на Игоря с таким надменно-раздраженным и одновременно удивленным выражением лица, словно они сидели за покерным столом и в руках у него была не методичка, а два туза и на флопе отрылось еще 2, а Игорь к примеру бы все еще повышал ставки. Все знали, что препод страшно не любит, когда на его лекции опаздывают на 5-10 минут, а уж тем более на полчаса. Он явно ожидал рассказа о каких-то жутко уважительных причинах Игорева опоздания. Очень емкого такого рассказа. Секунд на 20. После выносился вердикт: допускался ли опоздавший внимать лекции или отправлялся дальше гулять в ожидании следующей пары. Пауза начала затягиваться, когда за спиной Игоря опять скрипнула дверь, возвещая о прибытии очередного опоздавшего.
– Владимир Никанорович, метро остановили и вот...- сообразил, наконец, Игорь.
– Вы, девушка тоже надо полагать на метро ехали? - метнул он взгляд за спину Игоря.
Игорь дернул головой, посмотрел через плечо и с удивлением обнаружил там Илону.
– Совершенно верно, Владимир Никанорович, - она незаметно подмигнула Игорю.
– Ладно, садитесь.
Они сели рядом. Записывать за лектором после того, как пропустил больше половины, совсем не хотелось. Он достал конспект и сделал вид, что занят именно старательным переносом мыслей лектора на бумагу. Сам же шепотом полушутя поинтересовался у Илоны, почему это она опоздала. Та, явно не оценив иронии, дернула плечиком и возмущенно хлопнув ресницами, посмотрела на него в упор.
– А что? - разговор явно был начат неправильно.
– Тихо-тихо, - примирительно выставив руки перед собой, прошептал Игорь, - Сдаюсь, сдаюсь. Я ж просто так спросил. Я вот тоже опоздал. Проспал.
– И я проспала. - уже более спокойно.
– Допоздна была занята чем-то интересным?
– Довольно личный вопрос не находишь?- она видимо решила подзразнить его, естественно она знала, что Игорь еще нескоро перестанет неровно дышать в ее направлении.
– Нууу…
– Если я отвечу, что занималась сексом с мои бойфрендом большую часть ночи, такой ответ тебя устроит? - она замерла, наблюдая за реакцией
– С.. этим... как его Андреем?- Игорь дернулся всем телом, колючая игла ревности кольнула глубоко под сердцем.
– Хотя бы и с ним.
– Понятно. - Игорь замолчал и отвернулся.
– Да ладно тебе, - она улыбнулась, - Фильмов интересных принесли, вот и смотрела не отрываясь, несколько часов подряд, про время забыла.
– А какой твой лю...
– Так девушка, видимо зря я вас пустил, - Препод нависал над ними, как Титаник над айсбергом. К Игорю он почему-то претензий не предъявлял,- Зачем вы мне мешаете?
– Это скорее я начал, Владимир Никанорович, - Игорь рванулся грудью на амбразуру.
– Отлично! Предлагаю вам двоим покинуть аудиторию.
– Но..
– НЕМЕДЛЕННО!! - да силен у него голос, кажется, стекла затряслись.
– И на экзамене вы у меня еще попляшете, молодые люди!
Игорь собрал вещи и вместе с Илоной поплелся к выходу. Староста группы покрутил пальцем у виска. «Дурак, что ли?»,- прошипел он. «Да, глупо получилось»,- подумал Игорь, - «С учетом того, что экзамен уже через 2 с половиной недели... будет весело короче».
– Так все-таки, какой твой любимый фильм? - Внешне казалось, что Игоря мало заботят угрозы лектора.
– Пошли что-ли в буфет, - пожала плечами Илона, - Ммм.. может «Бойцовский клуб».. а еще..

Глава 3.

Игорь стоит на платформе метро, пряча руки в карманы куртки – странное дело в метро обычно тепло, но руки отчего-то мерзнут, и смотрит, как цифры на электронном табло сменяют друг друга, отмеряя временные интервалы между поездами. Предыдущий поезд останавливался здесь уже больше чем 7 минут назад. Довольно необычная задержка для утреннего часа пик. «Сломалось что-то, наверное», - думает Игорь, смотря как бездушные часы с ярко-красными цифрами, спокойно и равномерно сокращают его шансы не опоздать сегодня. После недели занятий с программой, Игорь выяснил, что можно просто дать себе установку проснуться в определенное время с точностью до 2-3 минут. Поэтому, он уже перестал ставить будильник на полчаса раньше обычного и проснулся сегодня как раз вовремя. И вот сейчас он опаздывает. Больше всего на свете он не любит опаздывать. Неважно куда, или на встречу с друзьями, чтобы поиграть в баскетбол или к первой паре в Универ. Игорь начинает подумывать, что может ну его это метро, на троллейбусе не так быстро, но по-крайней мере ты знаешь, что они ходят, а поезд еше неизвестно как скоро придет. И вдруг Игорь неожиданно осознает, что нервничает сегодня один лишь он. Обычно когда поезд запаздывает, то тут, то там можно услышать недовольные возгласы, и весьма нелестные отзывы о работниках метрополитена. Если поезд запаздывает довольно долго, или например, еще интереснее – объявляют, что поезда в ближайший час ходить не будут, можно также узнать много нового о предках вышеназванных несчастных работников вплоть до 7 колена и их сексуальных предпочтнениях. Сегодня же, все словно разом разучились спешить и нервничать по поводу опозданий на работу или учебу. Более того, вокруг было необычно тихо, очень редкие разговоры, шелест одежды, гораздо тише обычного, шум эскалаторов и грохот наземного транспорта почему-то отступили к границе едва различимых звуков. Страх закутанный в тревогу, липкими лапками коснулся затылка, чуть царапнул по спине и растворился в районе лопаток «Так спокойно, спокойно», - уговаривает себя Игорь, - «Что-то определенно происходит, но пока непонятно что...». Веренница самых необычайных мыслей, пытавшихся хоть как-то объяснить происходящее, вихрем начинает раскручиваться в голове Игоря. Если бы из этого хаоса мыслей можно было бы выделить примерно 7-8 вариантов происходящего, то, скорее всего, самыми правдоподобными среди них показались бы массовое зомбирование населения, с подавлением антиполитических настроев, а также последующим референдумом и коронацией нынешнего президента, и сбрасывание на город вакуумной бомбы высокой плотности инопланетными захватчиками. Бросив взгляд на табло, он с удивлением обнаруживает, что цифры замерли. 7:51:59 показывают часы, а часть показывающая, как давно был предыдущий поезд, вообще погасла. Неожиданно Игорь чувсвтвует, что пол под ногами завибрировал и заходил ходуном. Дрожит колонна, на которую опирается Игорь. Рядом шлепается кусок не то штукатурки, не то обломок какого-то строительного материала, но явно упавший с полотолка. Дрожь усиливается, создается впечатление, что громадный потолок сейчас рухнет, обвалится на тебя всей своей массой, и ты даже пискнуть не успеешь. «Все-таки инопланетяне», - совершенно спокойно думает Игорь. Волны народа начинают штурмовать эскалаторы, стремясь поскорее вырваться из-под земли. Игорь не шевелится. Он, запрокинув голову, смотрит на потолок. Там, прямо над ним, появляется трещина, змейкой, медленно, но верно расползаясь по всей площади каменного свода над головой. Громадный кусок камня откалывается от потолка и на секунду неподвижно зависнув, словно давая время среагировать, устремляется вниз. Игорь, очнувшись, отпрыгивает, камень падает совсем рядом, разлетаясь на куски и поднимая тучи пыли. Осколки мраморного пола брызжут во все стороны и Игорь чуть приседая, старается залониться руками. Время словно растягивается и замедляет свой ход. Над головой зияет дыра не меньше трех метров в диаметре, сквозь которую вопреки всякой логике проглядывается почему-то не примыкающие к метро дома, а сделавшееся неожиданно близким звездное небо. Звезды необычно яркие и мерцают непривычным холодным светло- голубым светом. Игорь с удивлением отмечает, что руки его тоже светятся: бледно зеленым едва-едва различимым светом, а на правой руке, там, где должны быть часы Игорь видит какое-то футуристического вида устройство, издающее довольно громкий противный писк, до боли напоминающий..звук его будильника на телефоне. Звук нарастает, одновременно с ним прорываются обрывки других, мало понятных. Картинка неожиданно расплывается, и Игорь вскакивает на кровати, просыпаясь. «Ничего себе! Это был сон? Такой яркий и такой реальный? Да уж, так и поседеть можно», - Игорь с облегчением откинулся обратно на подушку. Выключив будильник, он еще некоторое время пытался прийдти в себя. «Так, результат работы программы явно есть, сны уже гораздо лучше ощущаются, хотя не осознавал, что это сон до последнего момента», - размышлял Игорь,- «Видимо самое сложное и заключается в том чтобы осознать, что все вокруг лишь сон, и вот тогда начинается самое интересное потому что, тогда можно сном управлять».
До вечера Игорь ходил весь возбужденный, вновь и вновь вспоминая, как на него летит каменная глыба. А потом, неожиданно успокоился. Он уже строил планы, что бы он хотел сделать в своем следующем сне и где оказаться. Улыбаясь своим мыслям, он протянул руку, запуская программу...

Глава 4.

Отличный морозный день. Ярко и как-то даже по-весеннему тепло, несмотря на то, что еще только конец декабря и на улице минусовая температура, светит солнышко, иногда прячась за редкие тучки. Скрипит недавно выпавший снежок под ногами у прохожих. Хочется верить, что он не растает, как часто это бывает за день до Нового Года. Настроение у всех вокруг приподнятое, даже у самых отъявленных неудачников и пессимистов. Дух праздника витает в свежем, и кажется чуть синеватом от мороза, холодном воздухе. Игорь стоит на выходе из метро с рюкзаком на одном плече, вцепившись в лямку покрасневшими пальцами. Холода он словно не замечает, настолько сильно задумался. Илона попросила его чуть задержаться после пар и одолжить ей переписать конспект по Высшей математике, так как лекцию она пропустила. В последнее время Игорь почти не встречале ее на лекциях и догадывался почему. Андрей.. Это имя он уже кажется, ненавидел. Каждый раз, когда он случайно видел их вместе, на сердце что-то противно скрипело. С ним Игорь демонстративно не здоровался и вообще избегал общаться. Если бы взглядом можно было убивать, то Андрей, наверное, уже бы давно истаял легким дымком, не оставив после себя и кучки пепла. Мысли Игоря неожиданно резко, словно грузовик с автомагистрали на проселочную дорогу, свернули в сторону. После чуть больше месяца использования программы он научился более или менее сносно управлять своими сновидениями. Фантазия во сне заводила его порой в такие места, услышав описание которых, любой фантаст тотчас же згрыз бы от зависти свою лучшую рукопись. Впрочем, и вполне обычных земных мест тоже хватало. Сами сны он теперь воспринимал как фильмы, где он был одновременно и режиссером и актером, играющим главного героя. Иногда он заимствовал сюжеты из любимых фильмов, ставя себя на место героя, например «Матрицы» или «Звездных войн», иногда просто переживая заново какие-то случаи из своей жизни, приятные и не очень. А еще недавно он полетал над своим родным городом. Тогда впервые в жизни Игорь испытал это захватывающее, ни с чем не сравнимое ощущение свободы и уверенности в себе. Да и в целом он довольно сильно изменился. Стал наглее там, где раньше стеснялся и тверже в вопросах, когда раньше терялся и не знал, что предпринять. Но все же один вопрос по-прежнему ставил его в тупик и все чаще стучал отбойным молотком в висках: что ему делать со своим чувством к Илоне. Игорь потер замерзшие руки и подышал на них. Он замер, глядя на то, как пар от его дыхания постепенно истаивает, словно впитываясь в холодный воздух. Это
напомнило ему один давний сон в самом начале использования программы..

***

Игорь поднимается в гору по склону холма. Холм покрыт непривычной оранжевой травой, густой и колючей на вид. Над головой светят 2 солнца, одно неподвижное – фиолетовое, второе – красное, медленно вращается вокруг первого. Но свет от них все равно идет обычный, ничем не отличающийся от проивычного Игорю. На траве распустили лепестки диковинные цветы самых экзотических форм и расцветок. Маленькие кустарники периодически обступают дорогу, по которой двигается Игорь. Из кустов иногда доносится шелест, бормотание, рычание и еше какие-то малоразличимые звуки местной фауны. Добравшись до верха, Игорь оказывается на маленькой полянке, с каким-то странным каменистым рельефом, больше всего напоминающем Стоунхендж. Центральная камень почему-то выглядит как греческая буква «Пи». Заинтересованный он подходит, проводит рукой по поверхности камня. Камень оказывается теплым на ощупь, и довольно гладким, словно заботливо кем-то отполированным. Ровно посередине клубиться то ли туман то ли пар. Игорь оглядывается вокруг: камни поменьше, лежат на первый взгляд беспорядочно, но если примотреться, то видно что они образуют различные фигуры, словно начерченные на пыльной бурой земле. Игорь даже различает что-то вроде значка бесконечности, когда до него доносится сухой, потрескивающий голос:
– Приветствую, тебя, вставший на путь Хранителя, - при упоминании хранителя у Игоря сразу возникают ассоциации сначала с драконом, потом с некромантом Фессом из недавно прочитанного цикла «Хранитель Мечей» Перумова, а потом и вовсе мысль перепрыгивает на игру «Хранитель Подземелий».
– Хранитель чего? - Интересуется Игорь.
– Скорее не чего, а ... - голос кажется совсем бесцветным, словно лишенным эмоции.
– Не чего или ничего? - Игорь непонимающе наклоняет голову.
В ответ – тишина.
– Ну хорошо. А почему я?
– Потому что тебе открыто знание, - продолжает вещать голос.
– Мда.. Ничего себе меня плющит. Начитался фэнтези, - вслух думает Игорь.
– Не совсем верно, - замечает голос, - возможно, то как выглядит данное место и мой образ у тебя в голове и зависят от твоего воображения, но вообще-то, я - сущность, не имеющая ничего общего с твоей фантазией или подсознанием.
– Да ну, - Игорь, кажется, не верит.
– Не важно веришь ты или нет. Я только хочу тебе сказать, что у каждого есть выбор. В том числе и у тебя. Становиться тебе Хранителем или нет. Не всякий захочет пройти по этой дороге. Но, если ты решишь продолжить свой путь, то я хочу предупредить тебя, что возможно придется чем-то пожертвовать.
– Ну, как обычно, - нда не стоило много общаться с ролевиками - вон какие фокусы фантазия выкидывает, напоминает квест из какой-то игры.
– Ты поймешь потом, - словно не слыша иронии в голосе Игоря, продолжает загадочный собеседник.
– А что... - начинает было Игорь, но его словно вышвыривает из сна обратно в реальность.
Потянувшись, Игорь посмотрел на часы - 2:09. Ночь. Тишина.. Он потом не мог заснуть еще минут сорок, раз, за разом прокручивая странный сон перед глазами.

***

serg.2
22.07.2009, 17:06
Окончание..

Сейчас Игорь почти словил за хвост ту мысль, что не давала ему покоя. Что-то на самом краю понимания, при более пристальном взгляде, каждый раз ускользало от него. Это словно был паззл, мозаика из 1000 кусочков, которую ты собираешь нескольок часов подряд и уже в конце разочарованно обнаруживаешь, что последних несколько кусочков отсутствуют. Он вспомнил еше один сон, который заставил его глубоко задуматься и прекратить занятия на несколько дней.

***

Игорь едет домой из Универа. На троллейбусе. Обычно он пользуется связкой метро плюс трамвай, но видимо сегодня он решил внести немного разнообразия. Он сидит у окна и смотрит, как заснеженные улицы проносятся мимо. Мелькают лица людей. Одни запоминаются, другие не очень. Кто-то спешит, видимо старается и поскорей закончить свои дела и успеть приобрести подарки, ведь завтра Новый Год. Кто-то напротив шагает шагом человека, который все продумал и подготовился заранее. За несколько остановок от своего дома, на пустыре у большого перекрестка стоит большая нарядная елка. Невдалеке на остановке возится стайка ребятишек, играет в снежки. Троллейбус, дернувшись, начинает движение, и елка плывет назад. Один ребятенок вдруг размахивается и неожиданно сильно запускает снежный комок в троллейбус. Удар. На стекле, прямо перед Игорем расцветает снежный цветок. Он вздрагивает и запоздало отшатывается от стекла. «Ах, чтоб тебя! Уши бы тебе ободрать, нахал!», - ругается водитель – женщина средних лет, и грозит мальчишке кулаком. Тот успевает показть ей язык, прежде чем скрыться из вида. Игорь протягивает руку, касается холодного стекла напротив снежного комка с другой стороны. Снег с шорохом потихоньку съезжает со стекла вниз и назад. «Это сон»,- вдруг осознает Игорь. Настроение меланхоличное и менять ничего не хочется, хотя можно было бы сделать так, чтобы мальчишка в момент броска подскользнулся на полосочке льда маленькой лужицы и небольно, но смешно шлепнулся бы на тротуар, под смех товарищей. Но Игорь просто решает досмотреть сон до конца, не вмешиваясь. У него звонит телефон, и он лезет в карман. «Илона»,- значится на дисплее.
– Алло?
– Привет, Игорь! - У нее отчего-то веселый голос.
– Здорово!
– Ты где сейчас? - Игорь как всегда слушает как приятно и тепло звучит ее голос, не сразу соображая, что от него ждут ответа.
– Ааа ээ .. Еду в троллейбусе домой.
– О! И я тоже домой, мы не в одном троллейбусе случайно? - смеется она. Совершенно случайно они живут в соседних домах.
– Скорее всего мы в разных, - Игорь осматривается кругом, - Наверное едем навстречу.
– Точно! Подожди меня на остановке ладно?
– Ладно, а зач... - пискнув о том, что батарея разряжена, телефон отключается.
Бросив на чудо японской техники недовольный взгляд, Игорь пробует его включить обратно. Повозившись еще немного, он опускает его обратно в карман джинсов. Через минут семь троллейбус подъзжает к остановке Игоря. Он встает, начинает двигаться к выходу, по пути замечая, что на противоположной стороне улицы уже стоит такой же троллейбус. Через стекло он видит, как из него выходит Илона, в одной руке у нее телефон, а в другой – варежки. Она набирает номер, прижимает трубку к уху. Неожиданно чувство смутной тревоги охватывает Игоря. Она замечает его через стекло, все еще толкущегося у выхода из троллейбуса, машет ему рукой и идет к пешеходному переходу. Выбравшись, наконец наружу, Игорь делает несколько шагов в сторону от троллейбуса и замирает. Время тоже тормозится и все дальнейшее Игорь видит так, как будто слайды сменяют друг друга. Со светофора недалеко от остановки, с визгом шин, едва загорается зеленый сигнал, стартуют 2 машины. Синия «Ауди» в левой полосе, через мгновение притормаживает, замечая Илону подходящую к пешеходному переходу, красная «десятка» вся облепленная наклейками вроде «Street Racing» и «2 Fast», с дурацким самодельным спойлером, продолжает разгон. Илона поглощена разговором и явно не видит ничего вокруг. Игорь кричит, вернее хрипит, так как вдруг свело горло, машет руками. «Стой!! Не переходи!!! Стой!!»,- справившись, наконец, с голосом, кричит Игорь. Ветер относит слова. Спохватившись, Игорь вспоминает, что это сон, и он может взять, так сказать, управление на себя. Он старается отклонить, затормозить «десятку», но сон словно ожил и сопротивляется, не слушается его. Водитель проклятой «десятки» и Илона словно не замечают друг друга, каждый, двигаясь со своей скоростью. Машине до перехода остается каких-то 5-6 метров. Илона уже ступает на «зебру», делает пару шагов и, видимо, что-то почувствовав, поворачивает голову. И делает глупейшую вещь в такой ситуации – замирает. Впрочем, наверняка, 8 человек из 10 сделали бы тоже самое. Игорь неожиданно четко видит бампер с вмятинами в нескольких местах, затонированные в ноль, так что водителя не видно, стекла, маленькую короткую антенну на крыше, как будто остановившиеся, а не вращающиеся с бешеной скорость колеса... Воздух содрогается, как при взрыве и время начинает раскручиваться неожиданно быстро, словно, наверстывая упущенное. Игорь не верит своим глазам: машина сбивает Илону, телефон отлетает ему под ноги, плюясь осколками, из ее рюкзака выпадают какие-то конспекты, ручки, что-то еще малоразличимое издалека, и разноцветым ковром покрывает проезжую часть. Мелькнув заляпанными грязью номерами, машина набирает скорость и скрывается из виду...

***

Несмотря на то , что сон был очень ярким и напряженным, кроме того еще почему-то неуправляяемым, Игорь довольно быстро забыл о нем, словно он ему никогда и не снился.
Так почему он вдруг вспомнил его сейчас?

Глава 5.

Глянув на часы, Игорь достал телефон. Илона почему-то не появлялась. Он набрал ее номер. «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети», - сообщил непреклонный женский голос. «Что ж пора домой, видимо планы у нее поменялись», - Игорь опустил телефон в карман и развернулся к входу в метро. Через минут двадцать, выбрашись из под земли, он стоял на трамвайной остановке. Наличие большого количества народа ясно говорило о том, что предыдущий трамвай останавливался здесь довольно давно. Когда из-за поворота показался троллейбус, Игорь решительно направился к троллейбусной остановке. Уже внутри Игорь почувствовал какой-то дискомфорт. На душе не то что, скребли кошки, они там уже явно проводили археологические раскопки. Опять мелькнула все та же неуловимая мысль. Паззл упорно сопротивлялся сборке. Стараясь унять нарастающее беспокойство, Игорь сел и принялся смотреть в окно. Мысли потекли плавнее. Когда совсем рядом с его лицом о стекло разбился снежок, Игорь вздрогнул всем телом. «Ах, чтоб тебя! Уши бы тебе ободрать, нахал!», - прокричала женщина-водитель. В этот раз мысль уже не убегала, а даже развернулась и насмешливо уставилась на Игоря. А того словно током ударило: он застыл, глядя как куски снега медленно стекают по стеклу вниз. Когда зазвонил телефон, Игоря бросило сначала в ужасный жар, а еше через секунду он ощутил, как струйка холодного пота медленно стекает между лопаток. Дрожащей рукой он извлек телефон на свет. Последний кусочек паззла, оказывается, лежал на самом видном месте и словно смеялся над ним.
– Аал-ло? - он уже знает, кто ему ответит.
– Игорь! Привет! - Ее голос все так же весел.
– Привет, - тут неожиданно Игорь сумел взять себя в руки
– Ты где...
– Стоп! - перебил он ее, - Слушай внимательно!! НЕ ПЕРЕХОДИ УЛИЦУ!! Когда выйдешь из троллейбуса. Слышишь?? Не переходи!!
– Что? Тебя плохо слышно.. Ты прерываешься, - она не поняла.
– НЕ ПЕРЕХОДИ!!! - орал Игорь на весь салон. На него оборачивались.
– Я не понимаю.. Что?
– Алло! Алло!! Илона!! - Игорь, кажется, сейчас сорвет голос.
«Батарея разряжена»,- высветилось на экране и телефон, бодро пиликая, отключился.
«Черт, черт, черт!!! Проклятый Самсунг, ну почему сейчас???», - Игорь до боли сжал телефон в руке, пластмасса жалобно захрустела. Сердце стучало так, что казалось, это слышат все вокруг. Решение нашлось быстро. Вскочив, он бросился к выходу. С силой отпихнул какого-то ошалевшего мужичка и бросился через дорогу во дворы.
«Так. Сейчас довольно много народу. На остановках. Троллейбус будет идти. Еще минут шесть-семь. Он идет как бы. По катетам прямоугольного треугольника. Т.е. еще повернет впереди. А я за это время срежу через дворы», - хаотически мелькали мысли Игоря. Он бежал так, как никогда в жизни не бегал. Больно ныли ноги, не выдерживая нагрузки, легкие вот-вот выпрыгнут из горла. Скользко. Игорь несколько раз чуть не упал, чудом удержав равновесие. Через пару минут он на мгновение остановился от нестерпимой, колючей боли в боку. Раздался рев мотора, Игорь поднял глаза и увидел, как со двора выезжает, разбрасывая во все стороны снег из под колес,.. красная «десятка» с глубоко тонированными стеклами и дурацким спойлером. И тогда он побежал еще быстрее...
До остановки Игорь добежал в тот момент, когда к ней уже подъехал троллейбус, из которого он недавно выпрыгивал. Игорь увидел загоревшийся зеленый сигнал светофора, сейчас он светил таким гадким и зловещим светом, что никакой кроваво-красный не сравнился бы с ним. Игорь добежал до проезжей части. Некоторые пассажиры узнали его, когда он пронесся мимо троллейбуса, и проводили ошарашенными взглядами. Игорь уже увидел Илону и понял, что сейчас опоздает. Он отбросил рюкзак и рванулся из последних сил. Воздух, кажется, затрещал, словно разрываясь от этого неистового броска. Успеть. Дотянуться. Оттолкнуть. Он видел, как замерла Илона, глядя сначала на приближающуюся страшную машину, а потом на него, отчаянно стремящегося изменить все представления о возможностях человеческого тела. Последние метры, разделявшие их, Игорь преодолел, глядя в ее красивые бездонные глаза, в которых сейчас плескался ужас и твердил себе, что он должен успеть. Должен.
И успел. Прыгнул, дотягиваясь чуть ли не кончиками пальцев и смог оттолкнуть Илону назад на тротуар. Она упала в снег, так и продолжая сжимать в одной руке серебристый корпус телефона, а в другой - варежки. Сам же Игорь оказался на лобовом стекле злосчастной «десятки», пронессшейся в 30 сантиметрах от упавшей Илоны. Игорь услышал треск стекла, визг тормозов, его перевернуло, и он увидел, что небо сегодня, оказывается, удивительно чистое, ярко-голубое. И солнце ласково светит, но почти не греет – так бывает только зимой. Перелетев через крышу и упав на дорогу, он продолжал смотреть в небо. Ему было не столько больно, сколько обидно. И немного стыдно. Боли он почему-то почти не чувствовал. «Как глупо..Жаль только, что я так и не успел сказать ей как сильно я ее...», - успел подумать Игорь прежде чем глаза его закрылись.
Взвизгнув шинами «десятка» умчалась. Номера никто не запомнил.
Пронзительно вскрикнула женщина на остановке, в сердцах выматерился какой-то мужик, заплакал ребенок. На улицу высыпали пассажиры обеих троллейбусов. Остановилось движение в обоих направлениях. Кто-то вызывал по мобильнику «Скорую» и «Милицию». Началась обычная в таких случаях суета. Какие-то школьники помогли подняться Илоне. Двигалась она механически, словно высокотехнологичный андроид, так долго доводившийся до совершенства и внезапно поломавшийся, разом растеряв всю свою «человечность». Положив варежки в карман, она нагнулась, поднимая что-то блестящее. Это оказались очки Игоря. Одна линза вылетела, другая треснула, оправа погнулась.
«Что там такое??? Алло?? Алло!! Илона! Что случилось??» - Разрывался телефон в ее руке.

Эпилог.

Илона стояла перед небольшим памятником. С фотографии на нее смотрело серьезное лицо Игоря. Настолько серьезное, что оно скорее подошло бы важному чиновнику из госдумы, чем двадцатилетнему студенту. Но глаза его словно бы иронично усмехались. Они казались живыми.
«Как же так? Ну почему все произошло именно так?», - она подошла и поставила в вазу цветы. Достала из кармана куртки очки Игоря, бережно завернутые в носовой платок. Осторожно опустила разбитые очки на холодный камень.
- Если ты меня сейчас слышишь, спасибо тебе огромное. И прости меня, пожалуйста, за все, - Илона всхлипнула, по щекам текли соленые и очень горячие слезы.
– Что же мне теперь делать? - подняла она глаза к небу.
«Жить. Просто жить дальше», - ответил ей Игорь, уютно устраиваясь у нее на правом плече.
Кажется, она услышала?..


От Автора:
Я лично знаком с человеком, который написал программу, аналогичную, описываемой выше. Более того, он – мой хороший друг. Идея написания рассказа возникла как раз из-за спора о влияниии программы на организм человека еще в 2003 году. Тогда был написан пролог, чем дело и завершилось. Нехватка времени сил желания и/или чего-то еще повлияли на то, что я смог напсиать рассказ только сейчас. Спасибо всем, кто осилил.

(с) CoNTuR
12/31/2006 7:52 AM, St. Petersburg, FL

SawlSoiscuils
14.04.2012, 12:48
В моей жизни музыка играет большую роль, не могу я в тишине находиться. Если б музыки не было...ех...было бы ужасно : Хотя если не было бы музыки мне не пришлось бы семь лет горбатиться в музыкальной школе : Но все такие я думаю это только плюс. Без музыки скучно, сто пудово :